Чтение онлайн

От этих мыслей ее спасало общество Фолкнера. Она так горячо его любила, что забывала о личных бедах, и рядом с ним не думала даже о Невилле. Ее привязанность к благодетелю не была стоячим водоемом, не питалась воспоминаниями, которые хранились в глубине памяти и не выходили наружу, — нет, то был свежий ключ бьющей через край любви, питавшийся лучшими свойствами человеческой природы. Благодарность, восхищение и сочувствие не давали ему иссякнуть — как источнику вечной жизни.

На пятый день после того, как Фолкнер во всем признался, она, как обычно, отправилась на верховую прогулку, предаваясь размышлениям; ее попеременно охватывали возбуждение, уныние и печаль — все чувства, вызванные ее необычными и неприятными обстоятельствами. Она вернулась домой, надеясь, что компания Фолкнера поможет утихомирить мятежные мысли и на время забыть о молодом друге, ведь при виде исхудавшей согбенной фигуры своего благодетеля и его благородных черт она всегда преисполнялась стремления посвятить ему судьбу и сердце. Даже назвав его архангелом, «чей блеск небесный омрачен» [26] ,

мы не смогли бы отдать должное его удивительной наружности; таким архангелом он был тринадцать лет назад в Треби, но кротость и доброта, развившиеся в нем благодаря смягчающему влиянию Элизабет, его натренированный годами интеллект и способность управлять внешними проявлениями страстей изменили лицо, которое теперь выражало мягкость и добродушие в сочетании с меланхоличной задумчивостью и рассеянной, но не угрюмой серьезностью; совокупность качеств, привлекавшая интерес любого наблюдателя. С тех пор, как он во всем признался Невиллу, бросил жребий и отдался на милость судьбы, объявив о решении искупить вину, к этому выражению добавилось кое-что еще: на смену обычной меланхолии пришло благородное смирение и спокойная возвышенная сдержанность, а страсти души, что прежде обезображивали его прекрасные черты, теперь оживляли их красотой ума, и Элизабет, глядя на него, испытывала одновременно нежность и восхищение.

Итак, ей не терпелось увидеть его милое лицо и услышать голос, который всегда ее очаровывал и заставлял забыть печали. Но, к своему разочарованию, она не обнаружила Фолкнера в гостиной; ей также показалось, что мебель в беспорядке и кое-где даже опрокинута; на ковре виднелись следы грязных ботинок, а на столе лежало незаконченное письмо, поверх которого было брошено перо, оставившее кляксу на бумаге. Элизабет растерялась, но тут вошел слуга и сообщил, что хозяин уехал и дома ночевать не будет.

— Не будет ночевать? — воскликнула Элизабет. — Но что случилось? Кто приходил?

— Двое мужчин, мисс.

— Мужчин? Джентльмены?

— Нет, мисс, не джентльмены.

— И отец пошел с ними?

— Да, мисс, — ответил слуга, — он пошел с ними и не взял карету, а уехал в наемном экипаже. Велел передать вам, мисс, что напишет письмо и сообщит, когда его ожидать.

«Странно, очень странно!» — подумала Элизабет. Она не понимала, отчего ей так тревожно, но ум охватило беспокойство; она чувствовала себя брошенной и одинокой, а когда наступил вечер и сгустились тени, то даже несчастной. Она бродила по комнатам и выглядывала в окна; дул холодный восточный ветер, и все равно она вышла в сад; она не находила себе места и все сильнее волновалась. Что же такое могло произойти, что Фолкнер уехал? Напрасно она пыталась догадаться. Самым вероятным объяснением было, что он получил сообщение от ее родственников. Тут ей в голову пришла одна мысль; она вернулась в дом и вызвала слугу. Из-за кочевого образа жизни у Фолкнера не было постоянного слуги, который сопровождал бы его давно, но Томпсон, что служил у них сейчас, был добрым и порядочным человеком. Он сочувствовал молодой хозяйке и посоветовался с ее горничной, как себя вести в столь неприятных обстоятельствах; решили пока молчать о случившемся, чтобы Элизабет сама все узнала из письма хозяина. Однако тайна оказалась под угрозой, когда Элизабет устремила на Томпсона взгляд и спросила:

— Скажи честно, ты не догадываешься, по какому делу уехал твой хозяин?

Слуга растерялся, но поскольку Элизабет не имела опыта перекрестного допроса, она сама стушевалась и добавила второй вопрос, не дав возможность ответить на первый; дрожащим голосом она произнесла:

— Ты уверен, Томпсон, что он уехал не на поединок? Не на дуэль?

Слуга просиял.

— Нет, мисс, он совершенно точно уехал не на дуэль; за ним приходили не господа.

«Тогда не буду терзаться догадками, — подумала Элизабет и отпустила Томпсона. — Видимо, он уехал по делам. Завтра я обо всем узнаю».

Но наступило завтра, а потом и послезавтра, а Фолкнер не писал и не возвращался. Как свойственно тем, кто обещает себе больше не строить догадки, Элизабет все время пыталась угадать причину длительного отсутствия Фолкнера и его странного молчания. Может, он уехал, получив сообщение от Невилла? Что, если за ним послали, чтобы он указал точное расположение могилы своей жертвы? Такое объяснение казалось вероятным, и мысли Элизабет перенеслись на одинокий берег; она представила печальное последнее пристанище прекрасной и любимой Алитеи. Неужели Фолкнер и Невилл встретятся там, где она похоронена? Не ведая, что происходит, она блуждала в лабиринте мыслей; с каждым часом ее беспокойство усиливалось. В течение нескольких дней она никуда не выходила, только в сад, так как боялась, что новости появятся, как раз когда она отлучится; но ничего не происходило, тайна становилась все более загадочной и мучила ее сильнее.

На третий день она больше не смогла выдержать напряжения, приказала запрячь лошадей в карету и сказала слуге, что поедет в город навестить адвоката Фолкнера и спросить, что ему известно. Она не сомневалась, что Фолкнер занедужил, но где он и как он сейчас? Ей стало невыносимо при мысли, что он лежит больной вдали от нее, возможно покинутый всеми; она винила себя за бездействие и решила не успокаиваться, пока не увидит отца.

Томпсон не знал, что сказать; он колебался, умолял ее не ехать; правда грозила сорваться с губ, но он боялся признаться во всем Элизабет. Та заметила его смятение; тысяча страхов пробудились в ней, и она воскликнула:

— Какое страшное событие ты от меня скрываешь? Признавайся немедленно! Боже правый, почему ты молчишь? Отец умер?

— Нет, мисс, никак нет, — ответил слуга, — но хозяина нет в Лондоне;

он уже далеко. Слышал, его увезли в Карлайл.

— Увезли в Карлайл? Но почему? Что это значит?

— Против него выдвинуты обвинения, мисс, — продолжал Томпсон, спотыкаясь на каждом слове. — Те люди, что за ним приходили, — они арестовали его за убийство.

— Убийство! — отозвалась Элизабет. — Так, значит, они сражались на дуэли? И Джерард мертв?

Не в силах больше видеть ее несчастное лицо, Томпсон все рассказал.

— Не было дуэли, — ответил он. — Речь о деле многолетней давности; убийство дамы, кажется миссис или леди Невилл.

Тут Элизабет улыбнулась — страдальчески, но искренне: она обрадовалась, что ее худшие опасения не подтвердились, ведь это обвинение не показалось ей серьезным; впрочем, улыбка стерлась с ее лица, когда она представила бесчестье и стыд, связанные с подобным процессом; вообразила, как Фолкнера увезли из дома и поместили за решетку, заклеймив печатью позора. Пережив подобный удар, слабый ум бывает оглушен, однако сильный начинает делать то, что необходимо, и успокаивается, услышав призыв мужаться. Элизабет могла бы заплакать, припомнив прошлые беды или думая о будущих, но когда необходимо было решать и действовать, на нее всегда снисходило спокойствие; тело ее словно становилось крепче, глаза полыхали живым огнем, а лицо лучилось благородной и гордой уверенностью в своих силах.

— Почему ты мне раньше не сказал? — воскликнула она. — Какое безумие тобой овладело, что ты держал меня в неведении? Сколько времени мы потеряли! Вели готовить лошадей! Я немедленно выезжаю; я должна присоединиться к отцу.

— Но он в тюрьме, мисс, — ответил Томпсон. — Прошу прощения, но перед отъездом вы должны посоветоваться с кем-то из друзей.

— Это я сама решу, — ответила Элизабет. — Не мешкай; и так из-за тебя потеряли много времени. Но слышишь колокольчик? И что это, колеса? Возможно, он вернулся!

Она бросилась к двери, надеясь увидеть отца; открылись ворота в саду, и вошли две дамы; в одной Элизабет узнала леди Сесил, и через миг добрая подруга заключила ее в объятия. Элизабет расплакалась.

— Как вы добры, как великодушны! — воскликнула она. — И вы же принесли хорошие новости? Отец освобожден, все снова хорошо?

Семейство Рэби следовало рассматривать как неделимую единицу, ведь все его члены руководствовались общим чувством и действовали в соответствии с общим принципом. Они были католиками и никогда об этом не забывали. Миссионерская деятельность не являлась их задачей; напротив, они старались не допускать в свой круг чужаков и никогда не переставали помнить, что их вера была древнейшей в этих краях; свою преданность устоям предков они воспринимали как привилегию и отличие куда более почетное, чем благородное происхождение. Поскольку они жили в окружении протестантов, которых считали своими врагами, целью их существования было поддерживать незапятнанную честь; каждый из членов семьи должен был добиваться блага и славы для всего рода, пренебрегая личными интересами и индивидуальными привязанностями. Легко предсказать, к чему привела такая система. Простые радости — трудовые заслуги, счастливый дом, гармоничный семейный союз, в котором улыбки блестят ярче золота, — все это было неведомо Рэби, и все это они презирали. Они безжалостно топтали юные сердца и губили хрупкие надежды без капли раскаяния. Дочерей по большей части ждал монастырь; сыновья отправлялись служить за границу. Впрочем, не стоит винить одних лишь Рэби в таком положении дел: еще несколько лет назад английские католики не имели доступа к службе и карьере в родной стране.

Эдвин Рэби пал жертвой этой системы. Его просвещенный ум томился в оковах, но, отрекшись от веры, он стал изгоем в родной семье. Он был родительским любимчиком и главной надеждой, а стал позором семьи. Его имя не упоминали; его смерть сочли за счастье — семья наконец избавилась от бесчестья. Среди Рэби его жалела лишь жена старшего брата Эдвина: она ценила его таланты и добродетели и питала к нему искренние дружеские чувства, но тоже от него отреклась.

Предрассудки ожесточили ее от природы доброе и благородное сердце, но, хотя она действовала в соответствии с семейными принципами, лучшие ее чувства при этом страдали. После смерти Эдвина ее взгляд немного прояснился; она начала подозревать, что человеческая жизнь и мучения заслуживают большего уважения, чем символы веры. В ней пробудилось «позднее сожаление» [27] , и она так и не смогла забыть глубокое впечатление, которое произвела на нее его смерть. С ней никогда не советовались по поводу вдовы Эдвина и его осиротевшей дочери; она ничего о них не знала. В то время она была еще молода и находилась под давлением более влиятельных членов семьи; ее с детства учили подчиняться. Но в характере женщины были скрытые черты, проявившиеся с возрастом. Ее муж умер, и в глазах старого Осви Рэби она повысилась в статусе. Постепенно ее авторитет возрос; в вопросах, затрагивавших внешний мир, ее позиция преимущественно регулировалась предрассудками семейства и культивируемой Рэби иерархией, однако в домашнем кругу смягчалась привязанностями. Ее дочери обучались дома, и ни одну не готовили к жизни в монастыре; единственный сын воспитывался в Итоне, а привилегии, пожалованные католикам в последние годы, вселяли в нее уверенность, что обороняться от общества и противопоставлять себя ему, возможно, больше не придется; нетерпимость вынудила жертв притеснений выстроить защитные барьеры, но в них больше не было необходимости. И все же гордость — за религию, семью и незапятнанную репутацию — слишком глубоко в ней укоренилась и слишком тщательно взращивалась, чтобы перестать быть неотъемлемой чертой ее характера.