Чтение онлайн

— Но ты не сможешь ему помочь, — сказала леди Сесил. — Его будут судить по английским законам. Надеюсь, он на самом деле их не нарушал; но ты никак не облегчишь его долю.

— Где он, дорогая леди Сесил? Скажите, где он?

— В тюрьме в Карлайле; боюсь, сомнений в этом быть не может.

— И вы считаете, что я не пригожусь ему там? Его посадили в тюрьму как преступника! Из-за этого я несчастна и знаю, что он тоже несчастен, но моя эгоистичная душа по крайней мере отчасти успокоится, зная, что я могу ему помочь и принести немного радости и утешения. Даже сейчас он по мне тоскует; помнит, что в печали я никогда его не оставляла; наверняка недоумевает, почему я еще не приехала! Пускай в тюрьме, пускай в бесчестье, но он будет счастлив, увидев меня снова! Я поеду к нему, и тогда мне тоже будет спокойно.

Она рассуждала с великодушным пылом; ее глаза блестели, голос дрожал от избытка чувств. Леди Сесил тронули ее слова, хотя она не одобряла сам замысел; она обняла девушку и похвалила, а миссис Рэби произнесла:

— Нельзя не восхититься твоими намерениями, рожденными чистым и благородным

сердцем. Но все же мне кажется, что ты преувеличиваешь свои обязательства перед мистером Фолкнером. Разве после смерти твоей матери он вернул тебя нам? А ты могла быть счастлива под моей крышей. Он удочерил тебя, потому что ему самому так захотелось, и не подумал, какое зло тем самым причинил всем нам. Лишь когда последствия его преступлений помешали ему быть твоим защитником, он решил вернуть тебя в семью.

— Простите, что прерываю, — ответила Элизабет. — Мистер Фолкнер много страдал; он считал, что умирает, и жил в мучениях, пока не признался в своем проступке, чтобы восстановить доброе имя своей несчастной жертвы. Прежде чем бросить вызов судьбе, он решил устроить мое будущее, но случайность вмешалась и изменила его планы; таковы были его мотивы, он всегда прежде всего думал обо мне!

— Поэтому, милая Элизабет, — вмешалась леди Сесил, — ты должна подчиниться ему и исполнить его волю. Он предвидел, что разоблачение обернется для него бесчестьем, и не хотел, чтобы ты разделила его судьбу. Твои фантазии о том, как ты станешь помогать ему в тюрьме, — романтическая иллюзия. Ты не знаешь, что такое современная тюрьма, как низменны и страшны ее обитатели; их речь и вид так гнусны и убоги, что невинные девушки не должны даже догадываться об их существовании. Не сомневайся: если мистер Фолкнер действительно столь благороден и чувствителен, каким я его считаю, он содрогнулся бы при мысли, что ты окажешься вблизи этого дурного места; он был бы рад узнать, что ты в безопасности и счастлива с родной семьей.

— Какую страшную картину вы рисуете! — воскликнула Элизабет, едва удерживаясь от слез. — Мой бедный, несчастный отец, его жизнь висит на волоске! Разве сможет он выжить в таком порочном месте? Но он забудет обо всех этих ужасах, когда я окажусь рядом с ним. Слава богу, я знаю, что в силах подбодрить его и поддержать даже в самых чудовищных обстоятельствах.

— Ты сошла с ума! — огорченно заметила леди Сесил.

Вмешалась миссис Рэби с новыми предложениями. Она заговорила о своем желании принять Элизабет в семью; сказала, что теперь, когда Элизабет стала Рэби и принадлежит к их клану, у нее появился новый долг и она должна повиноваться родственникам и не делать ничего, что могло бы им навредить. Она имела в виду их притесняемую религию — католичество; если из-за поведения их племянницы горестные события станут достоянием гласности, враги семьи со злорадством распространят такую историю. И она как могла намекнула, что, если имя Элизабет окажется замешано в такой ужасной и преступной истории, отцовская семья уже никогда не сможет ее принять.

Элизабет выслушала эти слова с примерным хладнокровием.

— Мне жаль отвечать отказом на ваши добрые намерения, — ответила она. — О прошлом я говорить не хочу, как и напоминать вам, что не воспитана слушаться вас всех именно по той причине, что вы отреклись от моего родного отца и бросили мою родную мать, а меня, ребенка, сироту, оставили жить или умирать приживалкой. Я, тогда еще носившая ваше имя, зависела от скупой и унизительной милости. Стоит ли удивляться, что, несмотря на юный возраст, я чувствовала себя обязанной и благодарной своему благодетелю, спасшему меня от крайней нужды и полюбившему меня всем сердцем! Его я слушалась и усваивала этот урок на протяжении долгих лет; я не могу вмиг о нем забыть. Я принадлежу ему; он завоевал меня добротой и неустанной заботой; я его дитя, если хотите, его слуга; называйте как хотите, но свой дочерний долг я выполню и буду выполнять всегда. Не сердитесь на меня, дорогая тетя, если позволите так вас называть; милая леди Сесил, не смотрите на меня с мольбой; я очень несчастна. Мистер Фолкнер в тюрьме, его обвиняют в самом ужасном преступлении и подвергают унижениям — его, чья нервная система крайне восприимчива, а здоровье подорвано болезнями и страданиями. А меня рядом нет и ему не на кого надеяться! Да, я очень несчастна. Не просите меня совершить невозможное, чудовищное зло! Я должна отправиться к нему; мне не будет покоя ни днем ни ночью, пока я не окажусь с ним рядом, и прошу: ради меня не оспаривайте мой священный долг.

Однако двух дам было не так-то просто переубедить; они успокоили Элизабет, а потом снова взялись за уговоры. Леди Сесил привела тысячи доводов, призвав на помощь свою житейскую мудрость и женский такт. Миссис Рэби вновь вспомнила о долге Элизабет перед семьей, о необходимости оградиться от позора, который девушка собиралась навлечь на своих родственников. Обе твердили, что ее замысел неосуществим и она витает в облаках. Даже будь она на самом деле его дочерью, ее визит в тюрьму был бы недопустим из соображения приличий. Но Элизабет воспитывали уважать чувства, а не условности; блюсти долг, а не приличия. Всю жизнь Фолкнер был ее законом и правилом, ее единственным ориентиром; больше она ничего не знала и не чувствовала. Когда она поехала за ним в Грецию и отправилась на Морею [29] , чтобы забрать его из лап смерти; когда в Закинфе дежурила у его кровати, остальной мир, и Рэби в том числе, для нее не существовал; а теперь, когда его настигла более серьезная беда, он был одинок и несчастен и некому было его утешить, кроме нее, с какой стати она должна вести себя иначе и становиться робкой благовоспитанной девицей,

связанной нелепыми предписаниями, вымышленными представлениями о приличиях и ложной деликатностью? Элизабет не знала, правы ли ее собеседницы; возможно, она ошибалась и подобное подчинение нормам общества, бессмысленное и унизительное пренебрежение благородным долгом действительно больше пристало женщине, а ее презрение к этим ограничениям и стремление к свободе было дерзким и опасным. В этом она не разбиралась, но понимала и чувствовала, что ей, чье воспитание не ограничивалось узколобыми идеями частной школы или беседами в дамском будуаре, положено быть там, где находился ее благодетель, и ее священный долг — доказать свою благодарность и остаться неколебимо верной ему даже в минуту отчаянной нужды. Пред лицом этой добродетели меркла и исчезала любая другая ничтожная мораль.

Они долго спорили и даже убедившись, что Элизабет ничем не пробить, не хотели сдаваться. Они умоляли ее поехать с ними домой хотя бы на один день. Тут ее глаза озарились неистовым блеском.

— Я и еду домой, — воскликнула она, — еще час, и я отправлюсь туда, где мой настоящий дом! Странно, что вы решили, будто я захочу задержаться тут! Не бойтесь за меня, дорогая леди Сесил, — продолжила она. — У меня все будет хорошо, и вы, поразмыслив над моими обстоятельствами, поймете, что я не могла поступить иначе. А вы, миссис Рэби, простите мою неблагодарность. Я признаю справедливость ваших требований и благодарю вас за ваше доброе предложение. Имя Рэби не пострадает; я никогда никому не скажу о моей связи с вами. Отец тоже будет хранить молчание. Не сердитесь на меня; я с нежностью вспоминаю дорогих родителей, но я рада и горда остаться его дочерью и другом в беде; для меня это важнее ваших обещаний богатства и славы. Я отказываюсь от права принадлежать к вашей семье; имя Рэби не будет запятнано, а Элизабет Фолкнер, со всеми ее недостатками и упрямством, наконец докажет свою благодарность тому, кто дал ей свою фамилию.

На этом они расстались. Леди Сесил угрюмо молчала, скрывая разочарование; миссис Рэби была поражена и тронута великодушием племянницы, восхитившим ее благородный ум. Но все же ей казалось, что решение в таких обстоятельствах должны принимать другие люди, руководствуясь совершенно иными мотивами. Она рассталась с Элизабет, как родственник-язычник расстается с юным мучеником-христианином: восхищаясь решимостью девушки, оплакивая ее самопожертвование и чувствуя, что совершенно бессильна ее спасти.

Элизабет спешила отправиться в путь; истовое рвение заставляло ее сердце биться быстро и почти радостно. Бодрость духа, возникающая, когда мы беремся за благородное дело, компенсирует добровольно принесенную жертву и, по крайней мере поначалу, застилает от взора печальные последствия, которые мы себе уготовляем. Несмотря на ужасающие обстоятельства, омрачавшие ее мысли о будущем, Элизабет радовалась, поступая в соответствии с велениями своей совести, и пребывала в хорошем настроении; ее глаза блестели от нежности и торжества, когда она размышляла об утешении, которое несет своему несчастному благодетелю. Время от времени ее сковывал ужас; она вспоминала, что Фолкнер в тюрьме и обвиняется в убийстве, но ее юное сердце противилось даже страху, вызванному образом мук и унижения.

Не так давно, рассуждая о заложенной в каждом произведении искусства тяге к разрушению и неизбежном падении даже самых устойчивых зданий, один философ заметил: «…но когда они уничтожаются и рассыпаются в пыль, Природа устанавливает над ними господство; мир вечно молодых растений захватывает руины, и через несколько лет с помощью человеческого труда, обеспечивающего подкормку этим растениям, развалины зданий, некогда возведенных как символы величия, вновь дышат жизнью» [30] . Таким же образом, когда преступление и несчастье атакует и разрушает оступившееся человеческое существо, любовь и добродетель тех, кто к нему привязан, украшают руины неземной красотой, и глаз и сердце радуются тому, от чего в противном случае мы бы отвернулись как от отвратительного зрелища.

Путешествие Элизабет началось в холодный сентябрьский день, и одинокие часы в дороге ее утомили. Вечером она прибыла в Стоуни-Стратфорд и по настоянию служанки провела в городе ночь. В одинокой комнате в таверне не было камина; она ужинала одна и продрогла телом и душой; увы, часто бывает, что мы встречаем большие беды с героической решимостью, но не можем противостоять ничтожным неприятностям. Ей хотелось, чтобы время шло быстрее, чтобы она уже приехала; хотелось увидеть Фолкнера и услышать его голос. Она чувствовала себя одинокой и брошенной. В этот момент открылась дверь, и объявили о приходе «джентльмена»; вошел Джерард Невилл. Тут любовь и природа заявили о себе во всеуслышание; сердце запрыгало в ее груди, щеки разрумянились, живой восторг переполнил душу. Она больше не надеялась его увидеть и пыталась забыть, что сожалеет об этом, но он пришел, и ради такого счастья она готова была пожертвовать своим существованием. Невилл тоже мгновенно ощутил на себе действие ее обаяния; когда он ехал к ней, его терзали многочисленные страхи, и он не ведал, зачем ищет встречи, но стоило ей предстать перед ним во всем своем очаровании — милое существо, что являлось ему во снах и грезах, — как все сомнения и колебания исчезли и они оба ощутили слияние сердец.