Чтение онлайн

— Обещаю, — ответил Джерард.

— И еще кое-что, — продолжил сэр Бойвилл. — Есть ли хоть малейшая вероятность, что этот человек сбежит? Он верит, что ложь защитит его от всякой угрозы, или уже успел удрать от нашей мести?

— Какие бы преступления он ни совершил, — ответил Невилл, — он не бесчестный человек. Он пообещал оставаться дома и дожидаться от меня вестей. Он, несомненно, ждет, что я вызову его на поединок; полагаю, он даже этого хочет. Уверен, мысль о побеге не приходила ему в голову.

— Хорошо; тогда спокойной ночи, Джерард. Теперь мы рассуждаем едино; нас объединяют любовь, уважение к памяти твоей несчастной матери и стремление отомстить; различие между нами лишь в том, что мое желание исправить причиненную ей несправедливость еще сильнее твоего. — Сэр Бойвилл пожал руку сына и удалился. Невиллу показалось, что через несколько минут он вышел из дома.

«Что ж, приступим, — подумал Невилл. — Господь, что оберегает невинных, но сам же передает их злодеям, возьми в свои руки бразды моей души и не позволь безумной ненависти и жажде мести лишить меня человеческого и превратить в зверя!»

Он взял письмо; поначалу ему казалось, что строки объяты огнем, но, поняв, что повествование начинается издалека, он постепенно успокоился, любопытство

одержало верх над жгучим нетерпением, и он начал читать более внимательно.

Он читал и жалел Фолкнера. Все, что раздражало сэра Бойвилла, — самонадеянность Фолкнера, осмелившегося любить, и его многолетняя преданность — возбуждало в нем сочувствие. Когда он дочитал до встречи забытого друга Алитеи с ее счастливым супругом и увидел, какими эпитетами Фолкнер наградил его отца и как презрительно его описывал, он понял, отчего жажда мести пробудилась в сэре Бойвилле с утроенной силой. Прочитав, что его мать сама жаловалась на мужа и неприязненно о нем отзывалась, он удивился, отчего сэр Бойвилл не обозлился на нее, и заподозрил, что в уме отца, должно быть, сложилась некая причудливая и чудовищная идея, чем и объяснялась его неестественная сдержанность. Остальное же виделось ему чистым безумием, безумием и ужасом: похитить жену и мать из дома, чтобы удовлетворить безрассудное желание на полчаса возыметь над ней навек потерянную власть; тщетно надеяться отвратить ее от долга, которым она дорожила больше всего на свете, по крайней мере в отношении своих детей; ее страх, неспособность совладать с тревогой, ночь, проведенная в хижине в беспамятстве… Джерард вздрогнул, вспомнив, что видел и когда-то заметил то самое место; чтение обострило его чувства до предела, стало нечем дышать, а когда он дошел до печального конца, на лбу выступила холодная роса; слезы, затуманившие его взор, сменились судорожными рыданиями, и он, хотя был уже взрослым мужчиной, заплакал, как маленький мальчик.

Он дочитал рассказ и подумал: «Да, у этой трагедии может быть только один конец; я должен отомстить за милую матушку, убить Фолкнера и объявить о ее невиновности». Но почему его отец назвал Фолкнера убийцей? Тот не намеревался убивать Алитею и не приложил к ее гибели руку, так почему отец сказал, что его повествование — ложь? Джерард сам внимательно прочел каждое слово и не сомневался в правдивости всего признания.

В доме было тихо; часы пробили два. Ушел ли отец спать? Джерарда так поглотило его занятие, что он не слышал ни звука и не ведал, что творилось вокруг. Наконец он вспомнил, как сэр Бойвилл пожелал ему спокойной ночи, и, решив, что в доме все спали, поскольку в комнатах царила тишина, отправился к себе. Он не мог думать об Элизабет или предполагаемом поединке; все его мысли были о прочитанном письме. Он лег в кровать, но заснуть не смог; встал, зажег свечу и перечитал рассказ Фолкнера; обдумал каждое слово и готов был поклясться жизнью, что все это было правдой, что ни одной детали Фолкнер не выдумал, — разве не отражалось это на его лице, когда они виделись всего несколько часов назад? Фолкнер был печален, измучен горем и страданиями, но было непохоже, что его терзала скрытая вина; в самом своем страдании он оставался возвышенным. Занималась заря, и Джерард уже подумывал встать и найти отца, как его сморил сон. Сон часто настигает молодых нежданно; Джерард так устал душой и телом, что его организм стремился к отдохновению; сперва юноша ворочался, но вскоре уснул глубоким освежающим сном; мятежные мысли успокоились, а утомленные члены сморила блаженная нега.

Он проснулся поздним утром, отдохнувший и готовый встретиться с неизбежностью; душа его терзалась, но он держал себя в руках, печаль не мешала его решимости и твердости. Он справился об отце и с изумлением узнал, что тот уехал из города; в четыре утра велел подать дорожный экипаж и был таков, оставив записку, которую вручили Невиллу. В ней содержалось всего несколько слов: «Помни о нашей договоренности и не предпринимай ничего касательно мистера Фолкнера, пока не увидишься со мной. Я еду в Дромор; когда вернусь — а это будет скоро, — сообщу тебе о своих намерениях, с которыми ты, безусловно, согласишься».

Невилл удивился; он тут же догадался, зачем сэр Бойвилл внезапно отправился в путешествие, но разве не следовало взять его с собой? Разве не его сыновний долг — посетить могилу матери и воздать ей почести? Он чувствовал, что должен быть рядом с отцом, и, велев подать карету, отправился в путь, надеясь его догнать.

Но сэр Бойвилл ехал с такой же скоростью и на много миль его опередил. Джерард надеялся с ним поравняться, когда тот остановится на ночлег, но старый джентльмен так хотел скорее добраться до места, что ехал без отдыха. Джерард тоже не задержался на ночь; он путешествовал один, снова и снова прокручивая в голове все, о чем узнал из письма, и думая о том, что должно произойти. Что бы ни случилось, они с Элизабет разлучены навсегда. Любила ли она его? Прежде он не сомневался, что однажды она ответит на его чувства, но теперь навсегда ее потерял и, как положено влюбленному, стремящемуся удержать хоть какие-то права на предмет своего обожания, лелеял надежду, что и она будет горевать и тем докажет единство их сердец. Как чудесны были дни, что они провели в Оукли! Его переживания и страстное желание раскрыть тайну материнской судьбы насыщали интересом каждый час, а возлюбленная Элизабет, которая так пылко и сердечно ему сопереживала, казалась самым милым на земле созданием.

Как странно, что дочь человека, погубившего мать, разделяла чувства сына несчастной жертвы; еще более странно, что у такого человека вообще была дочь. Вконец запутавшись, Джерард вздрогнул, впервые подумав об этом. А как же хваленая преданность Фолкнера, благодаря которой он мог претендовать на сочувствие и прощение? Как же заверения, что его сердце принадлежало только Алитее? Ведь эта девочка, этот ангел во плоти, уже родилась на момент его преступления. Невилл открыл письменный прибор, в котором лежали бумаги и который он взял с собой, и обратился к рассказу Фолкнера за подтверждением. Да, Элизабет тогда уже родилась и находилась рядом с Фолкнером; тот писал, что она удержала его руку, когда он пытался покончить с собой. Значит, мало того что его безумная страсть побудила его оторвать Алитею от ее собственного дома и детей, — даже существование дочери его не остановило, он сделал ее с самого детства своей соучастницей в вине и несчастье! До того, несмотря ни на что, Невилл жалел Фолкнера, хотя был готов сразиться с ним в смертельной схватке; теперь же его сердце

ожесточилось, а в голове появились мысли, подобные тем, что выразил отец; он уже считал отца Элизабет обманщиком, а его рассказ — ложью. Он снова перечитал рукопись, теперь уже скептически, и в этот раз, поскольку был настроен против ее автора, заметил преувеличение там, где прежде находил лишь пылкость, и попытки смягчить вину там, где прежде ему виделись угрызения совести — естественное и благородное чувство, что сопутствует вине, в которую обстоятельства способны обратить наши самые возвышенные порывы. Страдания Фолкнера теперь виделись ему справедливой карой разгневанных небес, а сам Фолкнер — негодяем, для которого и смерть — слишком милосердное наказание. Подумать только, что прекрасная, великодушная и чистая душой Элизабет — его дитя!

Ночь прошла в дороге; Невилл не спал. Печальная заря пробивалась сквозь облака, принесенные юго-восточным ветром. Природа казалась бесцветной и унылой, хотя по-прежнему носила летний наряд. Был конец августа, а в нашем климате в это время погода бывает переменчивой; еще недавно в Сассексе Невилл наслаждался ясными солнечными днями, а теперь похолодало, и пасмурное небо сообщало, что год близится к концу. Он прибыл в Дромор около полудня и узнал, что его отец приехал ночью, поспал несколько часов, но уже ушел; кажется, поехал к соседу, мистеру Эшли, так как спрашивал, на месте ли тот; захватил слугу, и они верхом поскакали по дороге к соседскому дому.

Невилл быстро освежился и велел оседлать коня. Сердце гнало его к месту, где он однажды уже бывал; Фолкнер точно описал его в своем рассказе. Позади остались леса Дромора и покатые зеленые холмы, в тени которых раскинулось поместье; Джерард спустился к безлюдному мрачному берегу и вскоре услышал рев океана. Его взору открылись пустынные пески, протянувшиеся вдоль края печального берега; он увидел вереницу дюн — своего рода природный вал, защищающий берег от прилива, и наконец очутился у быстротечной мелкой реки шириной всего каких-то двадцать ярдов с неровным каменистым дном. Дно хорошо просматривалось сквозь прозрачную воду; глубина реки составляла не больше двух футов. Неужели его мать утонула здесь в смертоносных бушующих водах? Он бросил взгляд на противоположный берег; там стояла хижина и поросший мхом дуб с мертвыми ветвями; вокруг дуба собралась толпа людей. Его отец и еще два или три человека верхом на лошадях толпились рядом, а рабочие раскапывали песок под высохшим стволом. Когда человек долго думает и горюет о каком-либо событии, а потом видит перед собой предмет, являющийся физическим воплощением его мыслей, сердце захватывает поразительная череда чувств. Невилл много раз представлял себе эту сцену и отдельные ее детали: дикий и безлюдный океан, мглу и пурпур под нависшими облаками, унылый берег, далекие громады гор, заслоняющие небеса своими величавыми неровными очертаниями, снежные пики и широкие долины, опоясывающие благородный рельеф подобно гигантской изгороди. Его внутренний взор некогда выхватывал и отдельные небольшие предметы — реку, хижину, призрачное дерево; он думал, что, если бы когда-нибудь увидел это наяву, картина показалась бы ему куда более блеклой, чем в воображении. Но когда его взгляд упал на эту реку, хижину и дерево, и он увидел, чем заняты рабочие, и осознал, зачем на самом деле явился сюда, его юное сердце, так и не закалившееся страданиями, вдруг заболело, слезы хлынули из глаз, а с губ сорвались слова «Ох, мама!». Его пронзила болезненная судорога, но через миг он овладел собой и, направив коня через реку, со спокойным, хоть и бледным и печальным лицом приблизился к отцу. Сэр Бойвилл повернулся к нему и, кажется, ничуть не удивился, однако Джерарду показалось, что различил в его жесте благодарность и даже торжество; глядя на подернутые поволокой глаза отца и хрупкую фигуру, отмеченную бременем лет, хотя тот по-прежнему держал спину прямо, а лицо его хранило суровость, молодой человек понял, что его место — рядом с отцом и что тот нуждался в его юношеской энергии и физической мощи. Рабочие продолжали молча трудиться, никто не произносил ни слова; груда песка рядом с ними росла, кони нетерпеливо били копытами по земле, тишину заполнял гулкий рокот волн, но не человеческий голос; если кому-то из рабочих требовалось отдать приказ, он говорил шепотом. Наконец они наткнулись на твердый предмет и начали рыть осторожнее; извлекли из ямы вперемешку с песком куски чего-то темного, похожего на шелк или иную ткань, и наконец выбрались из выкопанной ими широкой и длинной траншеи. В едином порыве, так и не обменявшись ни словом, все шагнули к краю и заглянули в яму. Там лежал скелет. Песок не смог помешать стихиям, и те уничтожили тело целиком, оставив лишь выбеленные кости и длинные пряди темных волос, обернутые вокруг черепа. Дружный стон вырвался из груди собравшихся у обрыва; Джерард же ощутил желание прыгнуть в могилу, но его остановила мысль, что все на него смотрят; вторым инстинктивным побуждением было благочестивое чувство, толкнувшее его расстегнуть большой черный дорожный плащ и накрыть им отверстие в земле. Сэр Бойвилл нарушил молчание.

— Ты хорошо поступил, сын; пусть никто не заглядывает в яму и не тревожит ее останки. Знаете, друзья, кому они принадлежат? Помните ночь, когда похитили миссис Невилл? Тогда мы подняли всю округу, но напрасно ее искали. В ту ночь ее убили и похоронили здесь!

Гулкий шепот пронесся по рядам; к рабочим уже присоединились несколько зевак, услышавших, что творится нечто странное. Толпа напирала, но не видела ничего, кроме плаща, который возбудил всеобщий интерес и любопытство. Кто-то вспомнил леди Невилл, чьи истлевшие останки обнаружились столь странным образом; говорили, как та была молода и красива, добра, великодушна и всеми любима, и вот что от нее осталось! Убогие кости в земле — вот чем стала милая Алитея!

— Мистер Эшли любезно согласился мне помочь. Мы оба мировые судьи. Послали за коронером, вскоре созовут присяжных; когда этот долг будет исполнен, останки моей несчастной несправедливо обвиненной супруги будут перезахоронены со всеми почестями. А эти действия необходимы, чтобы наказать убийцу. Его личность нам известна, он не скроется, а вы — каждый из вас — порадуетесь, что я наконец смог отомстить.

Тут все собравшиеся разразились проклятиями в адрес злодея, но даже тогда их взгляды были прикованы не к сэру Бойвиллу, чья мстительность ранее обрушивалась на саму миссис Невилл, — все смотрели на его сына, юношу, чье горе и благочестивое рвение стали предметом многочисленных пересудов и чьи бледность и безмолвие, трогательный жест и полный страдания взгляд свидетельствовали об искренней скорби, до которой сэру Бойвиллу с его разглагольствованиями было далеко.