Чтение онлайн

Тут она прервалась — у ворот зазвонил колокольчик. Час настал; должно быть, Невилл приехал! Она убрала бумаги в письменный прибор, надписала и запечатала письмо и отдала оба письма слуге, чтобы тот передал их Невиллу. Как только она это сделала, у нее вдруг промелькнула мысль, что их с Невиллом отношения теперь могут кардинально перемениться. Еще утром она была его доверенной подругой, с которой он делился надеждами и страхами; она сопереживала ему и чувствовала, что рядом с ней он как никогда счастлив. Теперь же она стала дочерью врага, погубившего его мать; может, им вовсе не стоило больше общаться? Она инстинктивно бросилась наверх, чтобы еще раз взглянуть на него. Из окна она увидела, что дело сделано и отныне их жизни никогда не будут прежними: слуга вручил пакет. В неясных сумерках она смотрела, как из-за изгороди показался всадник и поскакал через пустошь; сначала медленно, будто был охвачен смятением и не понимал, что происходит и что он делает. Когда мы видим очертания любимой фигуры даже

издалека, в душе пробуждается невыразимый трепет, и хотя Элизабет еще не осознавала природу и глубину своих чувств, ее сердце растаяло при виде друга и потянулось к нему. С губ слетело благословение; она понимала, что в этот момент его терзали сомнения и печаль, так как он уехал от нее, не попрощавшись и имея при себе лишь написанные ею строки; вместе с тем она знала, что с каждым последующим часом стена между ними будет расти, и это вдруг показалось ей таким невыносимым, что, когда он наконец пришпорил лошадь и скрылся из виду в сгущающихся сумерках, она залилась слезами и проплакала довольно долго, потеряв всякое представление о том, где находится и что делает. Она чувствовала, что с этой самой минуты из ее жизни ушла часть красок, померк золотистый свет и на место радости и надежды отныне должны прийти терпение и смирение.

Через несколько минут она встрепенулась, стряхнула оцепенение, и ее мысли вернулись к Фолкнеру. В мире не так уж много преступлений, которые не находят никакого оправдания и прощения в глазах окружающих, стоит лишь проанализировать их мотивы; только сам преступник считает свой грех непростительным. Совесть не даст обмануться, а вот сострадание нередко затуманивает нам взор. Сторонний наблюдатель может рассуждать о силе страсти и воздействии искушения, но сам виновный не обманется такими уловками: он знает, о чем говорит тихий голос внутри. В момент совершения преступления он ощутил, как дрогнула рука, а в ушах прозвучало предостережение. Он мог остановиться и тогда остался бы невиновен. Из всех мучений, насылаемых чудовищными Эвменидами, ни одно не терзает преступника так сильно, как осознание, что прискорбное событие совершилось по его собственной воле. Этот таинственный принцип не объяснить никакими разумными доводами и обыкновенной философией. Совесть разъела душу Фолкнера, лишила его сна, ослабила его члены и изгнала из его сердца все добрые и утешительные мысли.

Однако Элизабет в силу своей наивности и доброты тут же придумала тысячу оправданий его поступку, решив, что он никак не мог предусмотреть эту страшную катастрофу. Фолкнер называл себя убийцей, но, хотя Алитея погибла из-за стечения обстоятельств, к которым он имел непосредственное отношение, сам он едва ли был в этом виноват и пожертвовал бы жизнью не один раз, чтобы ее спасти. С тех пор, как она умерла, сон его покинул и еда потеряла всякий вкус. Он был уничтожен, все занятия и удовольствия утратили для него свою прелесть; он желал лишь одного — могилы, стремился к смерти и сам стал похож на призрак.

Элизабет признавала, что Фолкнер поступил неправильно и даже преступно. Но разве он не искупил прошлое страданиями, раскаянием и жертвой? Элизабет не терпелось снова его увидеть и сказать, как сильно она по-прежнему его любила и как признание возвысило, а вовсе не принизило его в ее глазах. Она жаждала утешить Фолкнера сочувствием и окружить любовью. Она не одобряла нынешнего состояния его ума; слишком много в нем было гордыни и отчаяния. Но если он поймет, что признание вызвало в ней не презрение, а сочувствие и удвоенную привязанность, его сердце смягчится и он перестанет желать смерти, которая, как ему казалось, спасет его от вины и наказания; он согласился терпеть и учиться смирению — благороднейшему и самому труднодостижимому свойству, к какому только может стремиться человек.

Пока Элизабет предавалась этим мыслям, чистым и кротким, как она сама, и продиктованным природным благочестием, Фолкнера занимали совсем другие соображения. Его переполняло торжество. Парадокс: хотя воображение постоянно нас обманывает и сбивает с пути, нам всегда кажется, что мы в силах предвидеть последствия наших действий и даже в некоторой степени управлять ими. Хотя Фолкнер искренне оплакивал свою жертву, он ни разу за все время не испытал страха, так как считал, что средство избавления всегда в его распоряжении и он в любой момент может скрыться от позора в могиле, где никто уже ему не навредит. Однако по странному стечению обстоятельств он теперь лишился такой возможности; он был жив, а его тайна попала в руки врагов. Но теперь, когда он встретился лицом к лицу с несчастным сыном бедняжки Алитеи, ему в голову пришла мысль, воспламенившая его безудержное героическое воображение. Он понял, что может компенсировать ущерб, и этого, несомненно, от него потребуют; чтобы отомстить за смерть Алитеи, Невилл наверняка прибегнет к закону чести. Фолкнер ни на минуту не сомневался, что Невилл вызовет его на поединок; тогда он должен постараться пасть от руки юноши. В этом ему виделась поэтическая справедливость; представляя себе такой благородный и подходящий конец трагической истории, он преисполнялся торжества, и его гордость была удовлетворена.

Сделав подобный вывод, он также решил, что Невилл

бросит ему вызов непосредственно после того, как прочтет его рассказ, а значит, сегодняшний день мог оказаться для него последним и необходимо было подготовиться. Оставив Элизабет за чтением рокового документа, он отправился в город искать адвоката мистера Рэби, чтобы передать ему доказательства рождения своей приемной дочери и обеспечить ей будущее в отцовской семье. Она не была его родной дочерью; в ее жилах не текла его кровь; она не должна была носить его фамилию. Невилл с радостью примет ее, когда она станет мисс Рэби; покуда она остается мисс Фолкнер, между ними будет существовать непреодолимый барьер. И хотя Фолкнер был готов умереть от руки Джерарда, он собирался оставить письмо, которым убедил бы Элизабет, что на самом деле таким хитрым способом совершил самоубийство и его смерть не должна стать препятствием между двумя людьми, которые, как он считал, были созданы друг для друга. Разве могло что-то порадовать его сильнее, чем любовь между его Элизабет и сыном Алитеи? Если бы Фолкнер продолжил жить, это стало бы препятствием для их взаимной привязанности, но с его смертью рухнет разделяющая их высокая гора; он перестанет закрывать собой пейзаж, и воцарятся ясность, легкость и счастье.

Ему стоило труда отыскать адвоката мистера Рэби, однако, когда все-таки удалось, он обнаружил, что тот хорошо знаком со всеми обстоятельствами дела и готов изучить предоставленные документы. Оказалось, он уже написал в Треби, и заявления Фолкнера подтвердились. Инициатором стала миссис Рэби, в то время находившаяся в Танбридж-Уэллсе; как только она узнала о существовании сиротки, в ней вспыхнуло желание восстановить справедливость. С огромным удовлетворением Фолкнер узнал о превосходных качествах этой дамы и интересе, который та проявила к дочери бедного Эдвина Рэби. День и часть вечера прошли в хлопотах; наконец Фолкнер наведался и к своему адвокату. Он давно составил завещание, распределив состояние поровну между Элизабет и своей кузиной, единственной дочерью дяди, которая до сих пор была жива.

Возвращаясь домой к приемной дочери, Фолкнер испытывал что-то наподобие стыда, однако то был благородный стыд, ведь скоро ему предстояло предложить свою жизнь в искупление. Элизабет же долго размышляла над случившимся, но, когда снова его увидела и еще раз прочла на его лице историю горя и раскаяния, написанную куда отчетливее, чем на бумаге, чувства нахлынули с новой силой. Ее благодарное сердце прониклось теплом, и его страдальческий вид всколыхнул в ней самые преданные чувства; хотя она сознавала перемену, которую повлекли его признания, и усеянный цветами путь, по которому она некогда ступала, теперь виделся ей бесплодной пустыней, всякое эгоистическое разочарование растворилось в желании немедленно доказать ему свою любовь. Молча, с героическим пылом она возложила себя на алтарь его поломанной судьбы; любовь, дружба, доброе имя, сама жизнь, если потребуется, ничего для нее не значили по сравнению с долгом перед ним; перышко на весах.

Они сели рядом, как в старые добрые времена; их взгляды были ласковыми, а разговор — веселым; они говорили не только о настоящем, но и о будущем и не упоминали болезненного прошлого. Сердце каждого безмолвно хранило тайну. Фолкнер ждал, что через несколько часов его призовут расплатиться жизнью за сотворенное им зло, а мысли Элизабет обратились к Невиллу. Сейчас тот читал роковое признание; его сердце поочередно терзали мучительная жалость к матери и ненависть к Фолкнеру; об Элизабет он совсем не думал, а если и вспоминал, то соединяя ее образ с презренным преступником. Все ее чувства обострились. Как пламенно она молилась, как горячо верила, что Невиллу удастся восстановить доброе имя матери; какое глубокое почтение у нее вызывало его сыновнее благочестие. Все это не изменилось; изменились лишь их чувства друг к другу. Они впредь не встретятся, как раньше, не смогут так же доверительно беседовать; никогда больше она не порадуется мысли, что она — его друг и утешитель.

Фолкнер рассказал ей о подробностях своего визита в Беллфорест и сообщил, что, возможно, вскоре ей нанесет визит ее тетка. Еще одна пытка: Элизабет принуждалась вспомнить, что ее настоящая фамилия — Рэби. Фолкнер описал величественную красоту ее родового поместья, попытался увлечь ее рассказом о великолепии и роскоши старинного особняка и пробудить в ней интерес к религии и предрассудкам родни, подав их как набожность и принципиальность. О миссис Рэби он отзывался как о женщине теплосердечной, умной и чрезвычайно великодушной, повторяя характеристику, данную ей адвокатом. Элизабет слушала, ласково глядя на Фолкнера, и наконец пылко воскликнула:

— Несмотря ни на что, я — твоя дочь, и мы никогда не расстанемся!

Близилась полночь; Фолкнер с минуты на минуту ждал вестей от сына своей жертвы. Он велел Элизабет ложиться, чтобы та не столкнулась с посетителями в столь поздний час и ничего не заподозрила. Он радовался, что она совсем не догадывалась о последствиях его признания, которые ему самому казались неизбежными; хотя она была погружена в размышления и ее лоб омрачало сожаление, она испытывала грусть, а не страх, и пыталась бодриться, примириться с прошлым и с решимостью встретить будущее, а самым ужасным в этом будущем была перспектива никогда больше не увидеть Джерарда Невилла.