ФАНТОМ
Шрифт:
Кэлен моргнула. "Что?"
"Снимай одежду." Он помахал ножом. "Всю."
Кэлен сжала челюсти. "Нет. Если Вам так хочется, Вам придется разорвать их на мне."
Он пожал плечами. "Я сделаю это попозже, только для того, чтобы выполнить это условие, а сейчас сними ее сама."
"Почему?"
Он поднял бровь. "Потому что я так сказал."
"Нет," повторила она.
Взгляд его кошмарных глаз скользнул к Сестре Улиции. "Расскажи-ка Кэлен о пыточных палатках."
"Ваше Превосходительство?"
"Расскажи ей об имеющемся у нас большом опыте в убеждении людей делать то, что нам нужно. Расскажи ей о пытках, которые мы используем."
Прежде,
"О, нет, пытка - это не для тебя, милочка." Он открутил ногу жареного гуся и указал им на молодую женщину позади себя. "Пытать будут ее."
Кэлен поглядела на внезапно испугавшуюся женщину и затем, нахмурившись посмотрела на Джеганя. "Какого…?"
Он откусил кусок темного гусиного мяса. По его пальцам стекал жир. Он обсосал жир с колец.
"Ладно," сказал он, выбирая кусок мяса, свисавшего с ноги, "видимо, мне придется объяснить. Понимаешь, у нас есть такая пытка, когда палач делает маленький разрез внизу живота испытуемого." Он повернулся и ткнул гусиной ногой в живот молодой женщины, пониже пупка. На ее голом теле от ноги осталось сальное пятно. "Вот здесь.”
"После этого," сказал он, оборачиваясь обратно, "палач глубоко в живот заталкивает губки клещей и шарит ими там, пока не зацепит кусок кишки. Они там довольно скользкие, а тот, кто подвергается этой процедуре, почему-то не лежит спокойно, как ты наверное, понимаешь, поэтому, для того, чтобы ухватить эти внутренности, нужна определенная сноровка. Как только он их поймал, он начинает медленно, фут за футом вытаскивать их. Вот это пытка, так уж пытка."
Он наклонился и оторвал еще кусок ветчины. "И теперь, если ты не будешь делать, как я говорю, мы все отправимся в пыточную палатку " - он указал влево от себя рукой с зажатым в ней ломтем ветчины, "и прикажем одному из наших опытных мастеров проделать это с той, стоящей у меня за спиной, девушкой."
Он леденяще взглянул на Кэлен. "И все потому, что ты отказываешься делать то, что тебе сказано. Тебе придется стать свидетельницей агонии этого создания. Тебе придется слушать, как она будет кричать, умолять сохранить ей жизнь, видеть, как она истекает кровью, видеть, как из нее вынимают внутренности. После того, как палач вытащит несколько футов кишок, он намотает их на палку, как моток веревок - просто для того, чтобы месиво стало аккуратным и опрятным. Потом он сделает паузу и обратится ко мне.”
"Тогда, я снова вежливо попрошу тебя делать то, что от тебя требуется. Если ты снова откажешься, то мы снова медленно вытащим еще несколько футов ее мягких, нежных, окровавленных кишок, наматывая их на палку, и все вместе будем слушать ее крики и плач, и мольбы о смерти. Этот процесс может продолжаться довольно долго. Эта пытка - мучительно медленна и болезненна." Джегань весело улыбнулся Кэлен. "Потом, под конец, тебе придется наблюдать, как она будет биться в предсмертных конвульсиях."
Кэлен посмотрела на девушку. Та не шевелилась, но была белой, как сахар, лежавший грудой в вазе на столе.
Джегань неторопливо пожевал и затем запил еду большим глотком вина. "После всего, ты увидишь, как ее безжизненное тело будет брошено на телегу мертвецов, к останкам тел других людей, подвергнутых пыткам.”
"Затем, я предложу Улиции и Эрминии выбор - или отправиться в палатки, развлекать моих людей, удовлетворяя
их самым изощренным желаниям, или, если предпочтут - подумать о том, как с помощью этого ошейника заставить тебя испытать больше боли, чем когда бы то ни было. Будет одно условие - им нельзя позволить тебе упасть в обморок. Мне, конечно же, захочется, чтобы ты все это почувствовала."Снаружи доносился несмолкающий армейский шум, но в палатке царила мертвая тишина. Джегань отрезал еще один длинный пласт кровавой говядины, и продолжил.
"После того, как Сестры исчерпают свое воображение, а я думаю, что стимул заставит их быть изобретательными, я лично займусь тобой, пока ты не окажешься на грани гибели. Только после всего этого, я сорву твою одежду, и уже тогда ты станешь передо мной голой."
Он остановил на ней взгляд своих кошмарных глаз. "Выбор за тобой, милочка. Итогом любого из них будет то, что тебе придется выполнить мой приказ, и все закончится тем, что по моему велению, ты окажешься раздетой. Какой способ ты выбираешь? Скорее. Второго предложения не будет."
У Кэлен не оставалось выбора. Сопротивляться этому было бессмысленно. Она подавила комок в горле и немедленно начала расстегивать сорочку.
ГЛАВА 44
Джегань зачерпнул из серебряной вазы горсть пеканов и закинул несколько в рот. Увидев, что Кэлен начала раздеваться, он торжествующе улыбнулся. От его самодовольного вида она еще сильнее ощутила свое бессчастье и бессилие.
Она чувствовала, что покраснела. Больше она не пыталась противиться его приказу. Она понимала, что вынуждена тщательно выбирать поля сражений, и это было не из тех, где она могла выиграть. Она подумала, получится ли у нее выиграть другое сражение. Она уже стала сомневаться, что это вообще возможно. Видимо, ей неоткуда ждать спасения. Вся ее жизнь, ее будущее, все, что ей предстоит, это случится здесь. Ей не на что было надеяться, не осталось ни единого основания ожидать от жизни ничего хорошего.
Как можно небрежней, она сбросила в кучу снятую с себя одежду, не потрудившись задержаться, чтобы ее сложить. Выполнив приказ и полностью обнажившись, она встала, сгорбившись, в мертвой тишине помещения, не глядя на Джеганя, не желая видеть его злорадство, его вожделенный триумф. Изо всех сил она старалась, чтобы ее дрожь не была заметна.
"Встань прямее," сказал Джегань.
Кэлен сделала, что ей приказали. Она вдруг почувствовала усталость. Усталость не от физического усилия, но усталость от всех своих усилий. За что она сражалась? Какая жизнь могла ее ожидать? У нее не было шанса обрести свободу, испытать любовь, и даже почувствовать себя в безопасности. Сколько шансов было у нее на какое-нибудь счастье в своей жизни?
Ни одного.
Сейчас ей хотелось лишь одного - свернуться в калачик и плакать - или просто прекратить дышать, и покончить со всем этим. Казалось, все безнадежно. Против такой силы, такой числа врагов, таких способностей, ее усилия были тщетны.
Она отбросила смущение. Ее не волновало, смотрит ли он на нее. Она была уверена, что пройдет совсем немного времени, и он, закончив ужин, от разглядывания перейдет к делу. Здесь для нее также не было выбора.
У нее не было никаких шансов. У нее была только иллюзия жизни. Не имея возможности даже на такую малость в жизни, как право выразить свое возмущение, означало не иметь жизни вообще. Жизнь была чем-то, что принадлежало другим. Она дышала, она видела, она чувствовала, она слышала, она ощущала вкус, она даже размышляла, но она не жила в полном смысле.