Эмигранты
Шрифт:
Поезд Харбин-Чаньчунь по времени обращения был похож на цицикарский, но считался образцовым — здесь больше всего ездило иностранцев и им надо было создать наибольший комфорт. Вагон первого класса был наполнен сиянием лаков, мягкие плюшевые диваны покрыты белыми чехлами и даже дезосредства пахли здесь иначе — с примесью каких то духов. Принимая вагон, Леонид выслушал от контролера длинное наставление как он должен обслуживать пассажиров, особенно иностранцев, каким вежливым и услужливым должен быть.
Пассажиров вагонов первого класса всегда было немного. Однако они требовали к себе особого внимания. Разговаривали
— Бой! — впервые услышал Леонид окрик из купе, — бой! — Он не сразу понял, что это относится к нему. — Бой! — уже раздраженно раздалось из купе, где ехал какой-то краснолицый американец или англичанин, пивший коньяк и куривший сигары.
Леонид зашел в купе. Иностранец повертел перед его носом скрюченным пальцем и зло сказал по-русски:
— Ты что, глухой? Почему не являешься сразу?
— Я не знал кого Вы зовете, — чувствуя одновременно стыд унижения и закипавшую злобу, ответил Леонид. — Меня еще никто не звал боем!
— А как же еще тебя звать? — с той же злобой опросил иностранец. — Для нас всякая прислуга — бой, другого слова мы не знаем! Выброси из пепельницы. Плохо обслуживаешь!
Леонид молча унес пепельницу, выбросил пепел и огрызки сигар и так же молча принес ее обратно. В душе кипело возмущение, но высказать его вслух он не мог. Итак, он «бой», прислуга, с — ним можно обращаться как угодно и никто не сочтет такое поведение пассажира неправильным. С его человеческим достоинством никто не обязан считаться. Он «бой»! А ведь так, вспомнил он, в доме дяди Семена звали китайчонка Василия и тогда это его не возмущало! Почему же теперь, когда это коснулось его, он оскорблен?
А колеса по-прежнему выстукивали свою монотонную музыку, как бы говоря, что им безразлично что ощущает и что думает проводник вагона первого класса. Чаньчунь был небольшим чистеньким японским городом на китайской территории. Было странно, что на китайской земле были эти островки японской империи — Чаньчунь, Дайрен, где все управление находилось в руках японцев. Но позднее Леонид узнал, что в Тяньцзине и Шанхае были английские, американские, французские и японские, концессии, делившие города на маленькие островки чужеземного влияния и оставлявшие коренному населению, китайцам, окраины с их жалкими лачугами и грязью.
В Чаньчунь поезд приходил вечером и уходил обратно утром. Надо было убрать вагон и успеть немного поспать, чтобы потом, в течение дня, во все время пути, сохранять бодрый вид и успевать угождать пассажирам. Это бесконечное мотание от города до города как то выхолащивало все мысли, превращало в полуавтомата, делало жизнь однообразной и лишенной интересов.
В один из последних приездов домой Леонида мать передала ему письмо от Леокадии. Было оно распечатано и мать немного виновато сказала: — Ты извини, это я вскрыла письмо. Давно не было от Леокадии писем и я хотела узнать что с ней.
— Ну что ты, какие могут быть у меня от тебя секреты.
Он взял письмо, чувствуя на себе внимательный взгляд матери. Текст был неожиданным и показался неправдоподобным. Он вчитывался в несколько строк, написанных знакомым почерком, и никак не мог осознать их смысл. Леокадия писала,
что просит забыть ее и больше ей не писать. Забыть и не писать! Он непонимающе посмотрел на мать, устало сел. Внутри как будто что-то оборвалось. Рушилось все, что казалось нерушимым. Рушились все планы, надежды, мечтания, которыми он жил все это время.— Ума не приложу, что с ней случилось, — стараясь говорить как можно спокойнее, нарушила молчание мать. — Может она просто хочет дать тебе возможность устраивать свою жизнь как тебе удобнее. Решила пожертвовать своим чувством?
— Не знаю! Ничего не знаю, мама! Что-то случилось, но что — не пойму!
— Хочешь, я сама напишу ей? — наклонилась к нему мать. — Быть может она мне скорее объяснит все.
— Но ведь она и мне могла откровенно написать обо всем. Ничего не могу понять!
Они долго сидели молча, каждый думая о чем то своем. Потом так же молча легли спать. Мать долго вздыхала и, как показалось Леониду, всхлипывала. Ночью он часто просыпался и ему казалось, что полученное письмо — это только коротенький дурной сон, только что увиденный им.
Собираясь утром в поездку, Леонид вдруг подумал, что ему необходимо съездить в Мукден. От Чаньчуня там рукой подать, надо только договориться с начальником поезда, чтобы тот оставил его на один рейс в Чаньчуне.
— Мама, ты не волнуйся, если я не вернусь из этого рейса, — сказал он матери.
— Господи, да ты что это вздумал! — воскликнула она. — Ты обо мне подумай! Девушка-то у тебя и другая может быть, а я-то ведь одна!
— Да ничего я не думаю делать, — взял руку матери Леонид. — Просто я хочу съездить в Мукден, отстану на один рейс от своего поезда. Попрошусь у начальника поезда, скажу, что заболел.
— А стоит ли это делать? — внимательно посмотрела на него мать. — Только душу бередить. Бог ее знает почему она решила не писать. Глупостей еще наделаешь! Да и на работе как бы себе не повредил.
— Не бойся, глупостей не наделаю. А отпроситься, думаю, смогу.
— Ну смотри, делай, как хочешь. Но только береги себя!
Мать была очень взволнована, было видно, что почти всю ночь она не спала. Бедная моя, бедная, подумал Леонид, прощаясь с матерью, сколько тебе забот из-за меня. Из-за меня ты и здесь мыкаешься, работаешь с утра до ночи, все мои беды к сердцу принимаешь. А чем я смогу отплатить тебе за все это?
Начальника поезда, которым был по-совместительству, директор вагон-ресторана, Леонид знал недавно, но надеялся, что тот отпустит его на один рейс. Начальник Поезда Волгин года на три старше Леонида, но уже заметно полысел. В обращении он был всегда ровным, не кричал, не изображал себя большим начальником, как другие ресеверы и этим заслужил уважение проводников.
— Сергей Андреевич, — обратился Леонид к Волгину, когда тот с очередной проверкой зашел к нему в вагон, — у меня к Вам большая просьба. Понимаете, мне нужно остаться на один рейс в Чаньчуне.
— Как это остаться? — спросил Волгин, присаживаясь на скамейку в купе. — А вагон без проводника, что ли, пойдет? Это что — какую-нибудь коммерцию хотите сломать?
— Нет, не коммерцию. А в Мукден мне надо съездить, там что-то с родственницей случилось. А за меня можно проводника из третьего класса послать, там же их двое. Могу же я заболеть?