Эмигранты
Шрифт:
— И ты получил грамоту вежливости? — спросил Леонида встретившийся ему в Коридоре Волгин. — Прямо любовное письмо, а не уведомление об увольнении!
— Как видишь, получил. Опять надо где-то работу искать!
— А я махну на Юг! В Гонконг, Сингапур или на Филиппины. Что здесь киснуть?! Там ни пальто, ни шубы покупать не надо! Может, вместе махнем?
— Нет, я мать одну не оставлю. А был бы один, может и поехал бы. Да не на что ехать. Нищих там и без нас хватает.
— Были бы руки, а работа найдется, — с наигранной бодростью похлопал Волгин по плечу Леонида. — Одно плохо — кругом чужой народ, упадешь — никто
— А зачем тогда едешь? Здесь все же много русских.
— Да и здесь не больно-то помогут, ты же сам знаешь! Звериные и тут нравы. Поеду искать счастья. Я уж отравлен этим воздухом странствий!
Они разошлись, крепко пожав друг другу руки, думая, что вряд ли когда встретятся вновь.
В бухгалтерии с Леонида удержали стоимость недавно заказанной зимней формы и выдали остаток причитавшихся ему денег. Никто не поинтересовался как он будет жить дальше, на какие средства существовать. Эти вопросы в компетенцию Вагон-Ли не входили. Общество и так терпело убытки из за событий, начавшихся в Мукдене и теперь охвативших всю Маньчжурию и судьбы бывших служащих его не интересовали.
Опять наступила безработица. Напряженная обстановка в связи с агрессией Японии заставила большинство предприятий заморозить все деловые операции и устроиться куда либо не представлялось возможным. Оставалось одно — идти на поклон к Порфирию Ивановичу.
Порфирий Иванович встретил злорадным смешком, посматривал на Леонида с ехидством и явно торжествовал.
— Ну что, отъездился? Генеральскую-то форму сняли! Опять к Порфирию Ивановичу пришел поклониться! А ведь ты меня не уважаешь, хотя я и есть твой кормилец! Не уважаешь! А за что? За то, что я рабочий человек, мастеровой!
— Причем тут уважение? — стараясь сдержать раздражение, сказал Леонид. — Вы скажите — есть у вас работа или нет!
— А если и есть, так может не для тебя? Есть работа, есть, а вот захочу я тебя принять — это еще вопрос! Ты мне уваженье должен оказать!
— Да какое еще там уважение? Что я Вам в ноги что ли должен падать — уже не сдерживаясь, зло спросил Леонид. — Скажите прямо, что не примите и весь разговор!
— Ишь ты какой горячий! Ладно, приму! Но ты всегда должен помнить, кто есть твой благодетель!
И опять начались нудные дни работы в темном подвале мастерской Порфирия Ивановича. С утра и до вечера крутились ручки прессов, выдавливая все новые и новые пробки. Куда столько пробок, невольно удивлялся Леонид. За эти годы их наштамповали, наверно, миллионы. А жизнь казалась такой же мрачной, как этот подвал, в котором он теперь проводил большую часть времени. Часто, стоя за прессом, он вспоминал Леокадию, эти воспоминания бередили душу и особенно остро заставляли почувствовать невозвратимость потери.
Наступила бесснежная маньчжурская зима. Дули холодные ветры. Все ближе и ближе подходили к Харбину японские части, встречавшие слабое сопротивление гоминьдановских войск. И в один из зимних дней Леонид увидел входившие в город японские танки, на которых сидели одетые в серые шубы и меховые шапки японские солдаты. Входили они молча, всем своим видом показывая, что самураи несут строгие законы, неподчинение которым будет караться со всей суровостью, на которую способны сыны богини Аматерасу.
Еще кое-где хлопали одиночные выстрелы сопротивлявшихся
гоминдановцев, но это даже нельзя было назвать сопротивлением. Харбин был оккупирован с легкостью, о которой мечтали эмигрантские генералы, строя планы свержения большевиков. Приход японцев всколыхнул эмигрантское, болото, вселив новые надежды в сердца тех, кто еще был готов продаться любому хозяину, лишь бы он был против большевиков, и поставив перед другими вопрос — а какие новые испытания ждут их на чужой земле?Алексей Алексеевич Меньшиков был теперь все время в приподнятом настроении, улыбался при встрече, словно между ним и Леонидом не было стычки. В один из вечеров он зашел поделиться обуревавшей его радостью. Прямо с порога комнаты он сначала поднял вверх руки, словно собирался вознестись, а затем несколько раз широко перекрестился.
— Что с Вами, Алексей Алексеевич? — испуганно спросила мать Леонида.
— Радость, великая радость! — воскликнул Меньшиков. — Сбываются наши надежды! Могу вам сообщить доверительно, что в ближайшие дни будет создано новое государство Маньчжу-ди-го с императором Пу-и во главе. В тесной семье народов, под рукой монарха, сольются пять народностей — японцы, маньчжуры, китайцы, монголы и русские. Флаг будет пятицветный и белый цвет — это русские эмигранты.
— Откуда у Вас такие сведения? — недоверчиво спросила мать Леонида.
— Мария Александровна, я говорю Вам это авторитетно, как чиновник японской императорской военной миссии. Да, теперь я служу в японской миссии. Туда берут только самых проверенных и достойных людей. Скоро в рядах русских Эмигрантов будут большие перемены. Эмиграция станет под руководством своих японских друзей организованной силой! Кстати, правильно надо говорить «ниппонский». И самое главное — ниппонское командование дает эмигрантам лозунг — «борьба с коммунизмом — священный долг каждого эмигранта». Вот чего нам нужно! Как тут не ликовать?!
— Быть может это еще только предположение? — осторожно заметила мать.
— Что Вы, это уже, можно сказать, свершилось!
Сообщение Меньшикова только на один день опередило манифест о создании марионеточного государства Маньчжу-Го. Теплым днем начала марта город украсился пятицветными флагами и портретами длиннолицего китайца в больших роговых очках-императора Пу И. Теперь ежедневно во всех учреждениях служащие в двенадцать часов дня вставали и совершали поклоны в сторону резиденций двух императоров — японского и новоиспеченного маньчжуговского. Япония провозгласила лозунг: «Весь мир под одной крышей», но было ясно, что эта крыша проектировалась по образцу храма Мейдзи. Под эту крышу японцам хотелось втиснуть весь мир, но пока что они затолкали туда Маньчжурию и подумывали о всем Китае.
Эмигрантские газеты на полном серьезе писали о небесном происхождении японской нации, о могуществе японской империи, имеющей почти две тысячи шестьсот лет своего существования. Японские советники, появившиеся во всех учреждениях, учили уму-разуму отсталых эмигрантов, прежде всего восточному этикету — вставать при упоминании имени императора, кланяться по-японски, а наиболее способных и думать по-японски.
Русским эмигрантам японцы обещали много всяких благ при условии если они будут точно выполнять все предписания японского командования и японской военной миссии, взявших на себя отеческую заботу о них.