Эмигранты
Шрифт:
— Но и там не лучше, чем у Порфирия Ивановича! Везде один хрен!
— Да, это точно! Ну, а ты как? Ездишь все?
— Мотаюсь как проклятый. День да ночь, день да ночь! Выходных не положено, считается, что днем проводник отдыхает. Но от чай заработки хорошие.
— Это что — чаевые дают, что ли?
— Ты вроде мамы, она тоже так подумала. Чай мы продаем пассажирам, вагон-ресторана в поезде нет и нам разрешается торговать чаем. А китайцы, знаешь, как любят пить чай.
— Да, удачливый ты, — потрепал Виктор по плечу Леонида. — Все же вырвался от Порфирия Ивановича. А вот мне некуда податься! Ну, ладно, пойду в свою пещеру.
Леонид посмотрел в спину, опускавшемуся
В середине лета Леонида неожиданно отчислили в резерв. Лю был этим очень огорчен, да и Леонид расстался с ним с сожалением. Три дня он ходил подготавливать вагоны к отправлению, а затем получил назначение на поезд Харбин-Маньчжурия. Вагон второго класса, который принял Леонид, был выпущен из ремонта и пронзительно источал запах краски, лака и дезосредств из туалета. Второго проводника в вагоне не полагалось. В поезде был вагон-ресторан, и на привычный доход от чая нельзя было рассчитывать. Бригада проводников была большая, заведующий рестораном, он же начальник поезда, время от времени проходил по вагонам и проверял работу проводников. В купе проводника были сложены горы запасного постельного белья, и сидеть можно было только на краюшке скамьи у столика. При формировании поезда, контролер предупредил, что во время пути проводники обязаны выходить на каждой станции, что спать не разрешается, в ночное время можно только подремать на больших перегонах, но проводник обязан заранее разбудить пассажира перед станцией выхода, а если пассажир пожалуется, что его не разбудили и он проехал свою станцию, то такого проводника положено уволить.
Нашпигованный инструкциями, предусматривавшими удобства для всех, кроме проводника, Леонид отправился в этот далекий рейс. Поезд отходил днем, в вагонах было душно, пассажиры требовали то открыть окна, то закрыть, так как некоторые боялись сквозняков. Леонид беспрестанно ходил по вагону с веником, совком и тряпкой, то стирая пыль, налетавшую через открытые окна, то подметая в купе. Хотя большинство пассажиров было русских, но сорили они не меньше китайцев, считая, что проводник должен убрать.
А за окнами мелькала буйная маньчжурская растительность, достигшая в это время года своего расцвета. Чем дальше двигались к западу, тем живописнее становились маленькие станции, тем ближе подходили к линии железной дороги заросшие орешником сопки. На другой день проехали Чжаланьтунь, а вскоре поезд стал карабкаться через Хинган, проскакивая через дымные тоннели и выбегая на насыпи, лепившиеся у самого края скал. Перевалив Хинган, поезд стал втягиваться в однообразную равнину, в районе Хайлара перешедшую в голую степь. Леонид уже когда-то проделал этот путь пассажиром, но теперь все окружающее воспринималось как-то по-иному, словно дополнение к поезду, казавшемуся самым главным в этой смене пейзажей.
На станцию Маньчжурия приехали днем. В вагоне оставалось всего два пассажира. Вскоре перрон опустел, паровоз отвел вагоны в тупик, и наступила странная тишина после двухсуточного стука колес, бессонницы и нервного напряжения. Сразу смертельно захотелось спать, вытянуться в полный рост. Впереди были целые сутки свободного времени, поезд уходил только завтра днем. Леонид сунулся было в вагон-ресторан, думая там поесть, но он был уже закрыт.
— Пойдем в столовую, тут недалеко, — окликнул его пожилой проводник из вагона первого класса. — Некоторые ребята в ресторан подались, но ты туда лучше не ходи, там девки гулящие, они таких сусликов в момент ошкурят и еще нехорошей болезнью
наградят. Здесь что не ресторан, то бордель, — пояснил он. — Молодежь она как слепая, не видит, какая девка правильная, а какая гулящая. Вот и не тянулся кто в «Розу», кто в какой другой кабак.— Да я туда и не собираюсь, смущенно сказал Леонид.
— Ну и правильно. Тебя как звать-то?
— Леонидом. А Вас как?
— А меня Тихоном Григорьевичем. Ты что в первый раз этим рейсом?
— В первый.
— Я и вижу. Город-то этот видел раньше?
— Давно, только на вокзале был. А в городе не был.
— Паршивый городишко, пыльный, не люблю я его. Вот поедешь на восточную линию, до Пограничной, там красота. Не ездил еще?
— Нет, я только в Цицикар ездил.
— Ну, теперь везде побываешь. Наша служба такая, сидеть дома не дадут, еще в Чаньчунь сгоняют. Жизнь на колесах, только никто ей не рад!
— А я рад, что и такую работу нашел, — сказал Леонид.
— Так и я говорю, что выбирать нам не приходится. — Тихон Григорьевич закрыл двери своего вагона, подергал ручки и только тогда медленно пошел усталой походкой, перешагивая через рельсы.
Они поели в небольшой русской столовой неподалеку от вокзала. Было жарко, по улице несло пыль. После долгого укачивания в вагоне все еще казалось, что пол под ногами трясется.
— Ну, что, пойдем на русскую землю посмотрим? — сказал Тихон Григорьевич, когда они вышли из столовой.
— А разве отсюда видно? — спросил Леонид и только сейчас подумал, что ведь он находится в пограничном городе. Вспомнилось, как он с матерью ранним утром переезжал границу, как в утренней дымке уходили последние русские версты и почему-то остро защемило сердце.
— Да вроде видать. Смотришь в ту сторону и вроде всю Россию видишь. Пока сюда не ездишь, кажись и забываешь, что Россия есть, а как приедешь на границу, так, почитай, все только о ней и думаешь!
— А Вы давно из России?
— Давно? Да как сказать, ровно и не так уж давно, а кажется, что сто лет прошло. С армией сюда попал, когда из Приморья драпали.
— А Вы офицером были?
— Нет, каким там офицером, — усмехнулся Тихон Григорьевич. — Денщиком я у генерала был. Ну, и подался за ним, думал, что скоро обратно вернемся, как генерал уверял, а застрял насовсем. Генерал-то уж помер, а я на чужой земле век коротаю. Семья у меня в России осталась, ребята теперь уже взрослые. Без отца выросли. А здесь сошелся с одной бабой, вроде и жена и не жена. Законная то жена в России осталась.
Они вышли за город и пошли по рельсам, идущим в сторону границы. Впереди расстилалась степь с одинокими кустиками травы, вдали эту степь пересекали небольшие холмики. Вон там, где-то очень близко, в нескольких километрах, которые можно было незаметно пройти пешком, лежала русская земля. С русской стороны плыли большие пухлые облака и Леонид подумал, что вот недавно они видели русскую землю, родную и близкую ему, землю, по которой он сделал свои первые шаги, землю, в которой лежат его деды и прадеды. И невольно возникла мысль — а почему он вдали от родной земли, почему он оставил ее?
— Да-а, — задумчиво протянул Тихон Григорьевич, — вот она — рядышком лежит, а заказана нам туда дорога!
— А почему вы в Россию не вернетесь? — спросил Леонид.
— Эка, хватил, — усмехнулся Тихон Григорьевич! — Ты читал что в газетах пишут? Всех, кто из эмиграции возвращается, большевики расстреливают. Сразу же, как границу переедут.
— Во ведь никто этого точно не знает. Может это и не так?
— Так не так, а рисковать не охота. Тут как-то живешь, а там вдруг и взаправду в расход выведут?!