Эмигранты
Шрифт:
Письмо от дяди Семена пришло довольно быстро. Он писал главному контролеру Вагон-Ли довольно пространную просьбу принять племянника на должность проводника, рекомендовав его честным, исполнительным и старательным. На этот раз дядя Семен на похвалы не поскупился. Должность и подпись он вывел особенно четко, видимо, чтобы подчеркнуть их значимость.
Контора Международного общества спальных вагонов была обставлена солидно, как обязывало ее иностранное происхождение. В большом кабинете, за необъятным письменным столом Леонида принял мрачного вида мужчина, молча взявший письмо дяди Семена.
— Вы говорите по-английски? — спросил с сильным акцентом главный ревизор.
— Говорю, но слабо, — каким-то не своим голосом ответил Леонид, решив, что сейчас ему откажут.
Но
— Идите в контору оформляться проводником. Если бы вы знали английский язык, то принял бы Вас ресевером. (Позднее Леонид узнал, что ресевер — это заведующий вагон-рестораном).
Не чуя под собой от радости ног, пробормотав слова благодарности мрачному Глуту, Леонид выскочил из кабинета. Принят! Принят на настоящую работу! Казалось, что впереди открываются какие-то особенные горизонты.
Дальнейшее развивалось с необычной легкостью, поскольку главный барьер был преодолен. В конторе тощего вида мужчина заполнил документы о приеме Леонида на должность проводника, прочитал ему коротенькое нравоучение о том, как должен вести себя работник Международного общества спальных вагонов, обслуживающего поезда почти всех европейских стран, написал записку в мастерскую, где шили формы для работников Вагон-Ли, предупредив, что за форму будут высчитывать.
Из мастерской Леонид снова вернулся в контору, уже чувствуя себя кадровым работником французского общества. Это ощущение сразу подтвердилось тем, что его направили на депо говорить к отправке резервные вагоны. С каким-то внутренним трепетом зашел он в пахнущий краской, лаком и еще чем-то непередаваемым, дорожным, вагон.
— Что никак новенький? — спросил его пожилой мужчина, заправлявший постели.
— Новенький.
— Ну, давай, учись, как надо постели заправлять. Вагон-то я уже убрал, а постели потому сейчас заправляю, что поезд ночной, пассажиры сразу спать ложиться будут. Тебя как звать-то?
— Леонид. А Вас?
— А меня зови Пушкиным.
— Как Пушкиным? Почему?
— А потому, что это моя фамилия. Не веришь?
— Нет, я просто удивился. Думал, что Пушкин только один — поэт.
— Ну а теперь на второго посмотри. Давай, учись нашей премудрости.
Постель заправлять надо красиво, чтобы пассажиру приятно было, а главное, чтобы контролер не придрался.
— А вам работа здесь нравится? — с детской наивностью спросил Леонид. — Интересная работа?
— А чего в ней интересного? Работа как работа. Сам узнаешь. Конечно, кто лезу да опий возит, тот при деньгах, а только это опасно. Застукают — тюрьма!
— А как это возят? — с той же наивностью переспросил Леонид.
— Как, как? Очень просто — контрабандой! Ты, парень, видать совсем зеленый, только поди от мамкиной сиськи оторвался. Тебе сколько лет-то?
— Скоро двадцать будет!
— Эва, сколько! А щенок-щенком! Я в твои-то годы уже в окопах вшей кормил. Как с немцами началась война, так и забрали. Ты где раньше-то работал?
— Да так, по разным местам. Последнее время в мастерской штамповщиком.
И тут Леонид понял, что фактически он еще нигде не работал. Так, были какие-то случайные заработки, но твердой, определенной работы у него еще не было.
— Тут, парень, тоже не мед, — говорил Пушкин, переходя из купе в купе с кипами одеял. — Руки наломаешь, да и спину тоже, день не в день, ночь не в ночь, проводник всегда должен на ногах быть. Легкого хлеба, парень, не бывает. Поработаешь — сам узнаешь.
— А вы давно уже работаете?
— Я-то? Да, почитай, скоро десять годов будет. Привык уже. Мотаешься, мотаешься в поезде, только домой вернешься, а глядишь опять надо ехать. По правде сказать — надоело, дома не видишь, баба от меня уже отвыкать стала, ровно я так — знакомый какой, в гости только приезжаю. А ты-то не женат?
— Нет, пока нет!
— Ну, тебе полегше будет. Летом еще нечего, а зимой потяжельше. Отопление шуровать надо, а вагон иной раз старый, насос плохо качает, вот и шуруешь цельными ночами — тепло нагоняешь, а то пассажиры жаловаться будут. Ты, поди, раньше-то, сколько
пассажиром ездил, не думал, как вашему брату-проводнику достается?— А я один раз только ездил. Давно уже.
— Ну, ну, давай учись. Тут, в резерве, долго не задержат, пошлют на линию, а там закрутишься — день да ночь, день да ночь. Передыху-то здесь не дают.
И действительно, через несколько дней, как только была готова форма, Леонида назначили на рейс Харбин-Цицикар. Поезд этот ходил ночью — вечером выходил из Харбина, утром приходил в Цицикар, а тот же вечер уходил из Цицикара и утром прибывал в Харбин. И так неделями, месяцами, пока проводников не переводили на другие рейсы. С этим поездом ходил только один вагон Международного общества и был он всегда набит до отказа.
В первый рейс Леонида назначили вместе с проводником китайцем Лю Си-фу. Небольшого роста, худой, он довольно сносно говорил по-русски и отнесся к Леониду покровительственно.
— Эта рейса хороший, — говорил он, проверяя постельное белье в вагоне. — Тут только китайские люди ездят, чай много пьют, ресторана нету, проводнику фацай есть. Моя печеньки покупай, чай, тебе самовар работай, документы пиши, моя чай торгуй, деньги пополам.
Посадка пассажиров ошеломила Леонида. В вагон рвались толпы китайцев, большинство которых не имело плацкартных билетов. Надо было их оттеснить и пропустить только тех, у кого были плацкарты. И все же в вагон прорвалось много китайцев без плацкарт, забравшихся на верхние полки с узлами и корзинами. Когда поезд тронулся, Лю и Леонид стали проверять билеты и выпроваживать «зайцев» из вагона. Те не шли, упирались, Лю по-китайски объяснял им, что они сели не в тот вагон, и многих пришлось силой выталкивать из вагона. Воздух быстро пропитался специфическими китайскими запахами, дымом сигарет и трубочного табака, удушливого и густого, висевшего в проходах бурыми облаками. Курили, казалось, все — и мужчины и женщины, многие тянули удушливый дым из маленьких трубочек с длинными чубуками. Шум в вагоне не затихал всю ночь, гортанная речь прерывалась временами выкриками или руганью. Лю всю ночь носил чай и китайское печенье, показавшееся Леониду на вкус противным. Лю наливал из большого жестяного самовара очередную порцию стаканов, клал на поднос несколько печений, бегал, возвращался с пустыми стаканами, бросал в коробку из-под обуви, стоявшую в купе проводников, горсть бумажных денег и убегал со следующей порцией чая.
Леонид оформил всю документацию по вагону, записал плацкарты и через каждые двадцать-тридцать минут брал веник и совок и шел подметать вагон. Было удивительно — откуда пассажиры успевали набрасывать столько мусора — каких-то тряпок, бумаг, пачек от сигарет, окурков. Понятия о чистоте у пассажиров не было и весь мусор они бросали прямо под ноги.
Утром поезд пришел из Цицикар, пассажиры шумно вышли, вагоны отвели в тупик до вечера. От бессонной ночи и все еще стоявшего в вагоне табачного дыма болела голова, хотелось есть. Но когда они поели в плохеньком станционном буфете, Лю сказал, что надо сначала подготовить вагон к отправлению, а потом уже спать. С уборкой вагона они провозились пол дня, потом Лю посчитал выручку от чая и половину выручки протянул Леониду. Оказалось солидно, такую суму он у Порфирия Ивановича никогда за день не зарабатывал.
— Да не надо, — смущенно сказал Леонид. — Ведь я же не разносил чай!
— Тебе чего думай — моя обмани хочу? — рассердился Лю. — Ты другой работа делай, моя чай торгуй. Бери!
Между ними сразу установилась атмосфера доверия и взаимопомощи. В этом худом, почти испитом китайце, вряд ли грамотном, оказалась добрая душа, и Леонид всегда потом вспоминал его с теплым чувством.
Из Цицикара поезд уходил тоже вечером, опять была та же суета и давка при посадке, удушливый табачный дым в вагоне, беготня Лю с чаем и подметание вагона через каждые двадцать минут. В Харбине, после того как вагон отвели в тупик, надо было составить документацию по поездке и отнести ее в контору. Домой Леонид приехал только после полудня и сразу завалился спать. Голова гудела от вагонного шума, от недосыпания, одежда пропиталась резким запахом китайского табака.