Чтение онлайн

Назавтра Изабелла ни словом не обмолвилась о ночном происшествии, да и никогда потом. Может быть, она поучаствовала в нём, вовсе и не просыпаясь, или просто ничего достойного запоминания в том происшествии не нашла. К моей чести, я тоже не воспользовался владением нашей общей тайной... в своих интересах. Хотя, какие же это могли быть интересы, и как использовать тайны? Используешь - и вот, она уже не тайна, а так... опять же - дымок от папиросы "Шахтёрская", или "Беккера" гитарный перебор. Вообще-то, ночной аттракцион был делом для меня не новым, мать без стеснения раздевалась при мне, привычка, оставшаяся от студенческих лет, проведенных нами троими за занавеской

в общежитии. А вот Жанну мне ни разу не удалось застукать в такой ситуации, но частями... О, эти части!

В одну из извилистых канавок мозга моего навечно врезаны жаннины ноги, обнажённые до верха - я вслед за нею поднимался по лесенке на смотровую площадку бочки - там же чулки с высокими пятками и стрелками, и высокий толстый каблук. В соседней канавке, самой канавкой запечатлен жанровый рисунок: Жанна на пляже. Ходьба на цыпочках по горячему песку, словно к самим пяткам тоже приделаны каблуки. Вся в ямочках спина, и под нею качается нечто, вправо-влево, ещё раз вправо - и снова влево, и слабая подмышками тень.

Весь пляж глазел на неё, и мужчины, и женщины. Теперь-то всем, кажется, понятно: и дети. Наши делали вид, что не замечают этого. Мать, правда, сделала какое-то замечание в адрес жанниного купальника. Отец, правда, ковыряя костылём песок, что-то мрачно возразил. Я всё пытался определить, в чём же основная разница между тельцами моих подружек и этим вот, в сравнении с ними, лилипутскими - великанским, на виду у всех телом. В чём: в общих размерах, в ногах, грудях? Успешное решение задачи было чрезвычайно желательно, ведь на моих лилипуток не глядел никто. В конце концов, после тщательного отбрасывания и отбора признаков, я решил, что всё дело в растительности. Остальное малосущественно, а вот волосы подмышками, на животе и ногах, это да, это... признак. Это женщина. Валю и Ба, повторяю, в эту категорию я не включал, хотя насчёт Вали и могли возникнуть подозрения после того, что выяснилось, ужин за ужином, обед за обедом, за овальным нашим столом: оккупанты в нашем доме, немец-простой-лейтенант и особенно гестапо. Но Ба не давала поводов и для таких, чисто умозрительных подозрений, эта крепость - в пару Большому базару была столь же чиста и неприступна, как сам Небесный Иерусалим. Между тем, или именно потому, чугунная баба, таранное бревно, инструмент погромщика, перехваченный кем-то из рук Вали, подобно эстафете, потихоньку нацеливал свой разрушительный мах и в неё, в Ба.

Кем именно перехваченный? А хоть и Изабеллой, чтоб не сказать: нами всеми.

– Порядок в этом доме несколько несовременен, это анахронизм, - заявила Изабелла, было, кажется, время ужина. Ну да, ждали возвращения откуда-то Ди и Ба, неужто из тиянтира?

– Конечно, - согласился отец.
– В нём есть своя прелесть, но есть также и неудобства.

– Этим неудобствам есть точное определение, - возразила мать. Самодурство.

– Это ты уж слишком, - не согласился отец.
– Твоми устами глаголет не истина, а примитивная неприязнь к снохе.

– Атавизм, - подквакнул Ю, - анахронизм.

– Моя неприязнь порождена её неприязнью ко мне, - сказала мать.
– Я ведь помню, как меня принимали, когда я тут появилась впервые. Неприязнь была уже заранее, заранее не нравилась пятая графа моей анкеты. Не улучшило дела даже то, что чужая графа привезла ей в подарок родного внука.

– Что ж, графа, - заметил отец, - не графиня же.

Мать засопела.

– Да, тут ты не права, - возразила Изабелла, - в конце концов и у меня пятая графа выглядит иначе. Ну, и что?

– Пустое возражение, - заявила мать.
– Твоя графа намного ближе ей, чем моя, это известно всем. Особенно

графа твоей Жанночки-птички-певчей. Но ты лично тоже в этом доме на птичьих правах, что правда, то правда.

– Неправда, - обиделся Ю.
– Нас воспитывали в духе интернационализма, мы слыхом не слыхали о каких-то графах. И попробуй-ка кто-нибудь из нас скажи, например: тот армянин, который... Или: тот грузин, который...

– ... грузинский еврей, - добавила мать.
– Тоже пустое возражение.

– Скажи-ка это при Ди, - сказал Ю, - и увидишь, что будет.

– Это будет?
– спросил я и сжал его руку повыше локтя. Он и не заметил этого мушиного щекотания.

– Ничего не будет, - подхватила мать.
– Не те времена. И вы сами знаете это: правду. Потому ваши возражения пусты, и вы вовсе не возражаете - мямлите пустые формулы, как заклинания. По любому случаю. А между тем мы начали разговор совсем о другом, как бы изменить - не разрушить!
– порядок в доме, чтобы и другим в нём полагались какие-нибудь минимальные удобства.

– Но разве ты не переезжаешь на новую квартиру?
– ревниво глянула на неё Изабелла, и после на Ю - уничтожающе.

– А ты, дорогая, - выразительно произнесла мать, - собираешься тут бабушкой стать, не рожая детей? Учти, тебя тут ещё назовут Басей, чтоб преемственность не пострадала.

– Ба, - поправил Ю.
– Но я понял: ты, дорогая, заботишься вовсе не о себе, а о нас.

– Это не так важно, как то, что я давно хочу жрать, - сказал отец.
– С этим действительно нужно что-то делать. Все мы работаем, и зависим от своего рабочего времени. Но менять весь порядок! Нет, это означало бы подкосить Ба под коленки.

– Она сама меняет порядок, если это нужно ей, - съязвила мать.
– Разве нам не подкашивают этим коленки? У меня впечатление, что мы все давно стоим именно на них, включая Валю. Не зря она бунтует.

– Что ты имеешь в виду?
– спросил отец.
– Не понимаю.

– Что с некоторых пор Ба сама ходит на базар.

– Это сказала Валя, - пожал плечами Ю.
– Нашла, на кого ссылаться. Она одержима своими духами.

– Почему же нет?
– спросила мать.
– Валя лицо, в этом случае, заинтересованное... в правде. Я бы её, кстати, прямо сейчас, по горячему следу и допросила до конца.

– Её, к счастью, нет, - напомнил Ю.
– Она тоже в этом... тиянтире, поглощает духовную пищу.

– Похвальное единодушие, - одобрила мать.
– Я утверждаю, что Валя говорит правду. Выдумывать такое у неё нет причин, и нет воображения. А сказать такую правду - есть: обыкновенная человеческая обида, что ей не доверяют. Давайте рассуждать как материалисты, без ссылок на духов, пусть они и близкие родственники...

– Давай, - согласился отец, - но давай это делать во всём. Скажи, ты в случае с духом Шереметьевой поступаешь как материалистка?

– Более чем, - заявила мать.
– А она поступила с нами ещё более чем, а именно как вульгарная материалистка. Вульгарней не бывает: просто панельная.

– Слово "вульгарный" присоединяется к материализму не в этом смысле, заметил Ю.

– Не знаю, не знаю, - откликнулась мать.
– Во всяком случае, я присоединяю его в этом.

– Вот видишь, в этом случае ты не материалистка, а мистик, - сказал отец.

– Поповщина, - определил Ю.

– Не мешай, - отмахнулся отец.
– Мистицизм у тебя от твоей бабки-староверки, жизнь на тебя оказала куда меньшее влияние, чем она. На тебя, милая моя, не повлияло даже то, что случилось с Шереметьевой. Для тебя она по-прежнему какой-то злобный дух, а не такая же материальная женщина, как ты.