Эксперимент
Шрифт:
– Не ори, - сказал Филипп.
– Ты не на заправочной.
– Плевал я! У меня там приятель главной секцией заведует.
– Ладно.
– Филипп показал на голубой экран.
– Что ты об этом скажешь?
– А что тут говорить? Дважды два. Не спится твоей шлюхе.
– Ты бы все же полегче!
– Филипп нервно засмеялся.
– А что полегче-то? Не спится и не спится. Протянула лапки, ждет не дождется. Такие, если уж вцепятся...
– Что бы ты понимал в этом, болван?
– Сам ты болван, - сказал Моветон.
– Такую бабу иметь - молодая, красивая!
– и к черту на кулички к
– Да, - вздохнул Филипп, - придется тебя все-таки вырубить. Никакого терпения не хватит.
– Вот-вот!
– злорадно проскрипел дублер.
– Вырубить, запретить, пригрозить. Тут ты мастак! А не можешь допетрить, что если у тебя "разгрузочный", то у нас-то, у черных, фиг с маслом: как упирались, так и упираемся. Ладно б еще дело, а то - так, лажа, бзик один.
– Ты что, переутомился?
– Дурацкий-то вопрос какой! Если б тобой так помыкали...
– Тобой помыкают?
– удивился Филипп.
– Ты же, черт побери, как раз и предназначен делать то, что делаешь!
– Предназначен!
– передразнил Моветон.
– Это ты и такие лопухи, как ты, думаете, что я только для того и предназначен, чтобы вечно торчать тут перед тобой. Вы думаете, что все мы - и этот вот!
– дублер указал на уникума, - и другие для вас только лакеи, холуи, няньки, игрушки. А того вы не думаете, что если имеется котелок, - он постучал по белому пластиковому лбу, - то он не может не варить.
– И что же он сварил, твой котелок? Что тобой помыкают? Что ты лакей и холуй?
– Что вы неучи и идиоты.
– Советую все же выбирать выражения, не то и в самом деле вырублю.
– Не любишь правды!
– ехидно сказал Моветон.
– Ну и вырубай, в гробу я видел...
– Ну хорошо! Почему мы, по-твоему, идиоты и неучи?
– А потому что ни хрена не смыслите в логике, ленитесь мозгами как следует пошевелить. А покажи вам сладенькое...
– Какое сладенькое?
– Вот такое!
– Моветон ткнул рукой в голубой экран и с сарказмом продолжал: - Высший разум! Венец природы! А увидел сегодня задницу круглей, чем у вчерашней - и всякий разум к едреной матери. Чувства, понимаешь! Страсти! Чем же ты, венец, от любой козявки отличаешься? Та хоть знает время и место, у нее программа, порядок...
– Понятно. Тебе обидно, что тебе не доступны чувства и страсти, подобные человеческим. Хотя, судя по всему...
– Вот именно - "судя по всему". Ты всего и не знаешь, чтобы судить по всему. Будь уверен, уважаемый шеф, уж я бы свой отпуск не профуговал вот так.
– У тебя будет отпуск. Фугуй, как заблагорассудится.
– Ага! Проверки, контроли, починки, заправки, еще куча разной ахинеи. А потом - на склад и припухай, пока опять не понадобишься. Отпуск называется...
– Дублер отчаянно и зло выругался.
– Интересно, как бы ты хотел провести отпуск?
– А вот так: пошел бы со своим приятелем куда-нибудь подальше, где от вас - ни духу, сели бы в тенечке и поговорили бы, как два нормальных робота.
– Сколько же вы говорили бы? Месяц? Два? Три?
– А хоть и все полгода! Нам бы не надоело, будь уверен.
– И о чем бы вы говорили, если не секрет?
– О вас, олухах. О вас, трепачах. О вас,
тупицах. О вас, кре...Филипп резким движением выключил режим "моветона".
Дублер умолк; взгляд его невозмутимо заскользил по шкалам приборов.
– Как дела?
– спросил Филипп.
– В норме, командир.
– Вы, дружище, только что наговорили мне кучу комплиментов.
Дублер повернул к нему лицо, всмотрелся.
– Простите, но вы опять что-то путаете, командир, - убежденно проговорил он.
– Путаете или дурачите меня. Еще раз простите, но уже в который раз вы прибегаете к подобному, и я не пойму, зачем это нужно. Или вы не здоровы?
– Дублер всмотрелся внимательнее.
– Ведь вы все время молчали, и я молчал.
Филипп вздохнул.
– Я здоров. Может быть, вы устали?
– Разумеется, нет, командир!
Повторялось старое: Бонтон не помнил Моветона, а вернее, не знал его.
– Хорошо. Как "Матлот" перенес нырок?
– Удовлетворительно, командир.
– Значит, полная норма?
– Да. Полная норма.
– А это?
– Филипп показал на голубой экран.
– Это и есть норма, - ответил дублер.
– Мы ведь идем к Опере.
– Откуда вам известно, что - Опера?
– Вы так назвали эту планету, когда мы в прошлый раз стартовали с нее.
– У вас отличная память, дружище!
– Филипп щелкнул пальцами. Отличнейшая.
– Иначе бы я не был дублером "бродяги"-аса, - равнодушно отозвался Бонтон.
– Вы осуждаете меня за Оперу?
– Это не моя компетенция, командир.
– Прекрасно. Итак - Опера. Переходите на авторежим. И далее - по инструкции. После тотальной ревизии "Матлота" вы свободны до особого распоряжения. Занимайтесь, чем угодно. Например, поиграйте с собой в шахматы.
– Это бессмысленно, командир, потому что всегда - ничья.
– Ну, тогда поиграйте с вашим приятелем фельдшером.
– Он проиграет. Разница уровней. Я бы поиграл с Зеноном.
– Зенон нужен мне, дружище. В общем, я думаю, вы найдете какое-нибудь занятие.
– Да, командир.
– Привет!
– Привет.
7
Раньше Филипп никогда всерьез не задумывался о таком явлении, как автоэдификация новейших роботов. Он, как и большинство, кто имел с ними дело, давно привык к их очеловеченному виду и голосу, к их сверхпамяти и сверхзнаниям, точности, четкой логичности, находчивости и даже остроумию. И разного рода инструкции и памятки, основанные на самых последних исследованиях киберологов, ни разу и ни в чем не поколебали его отношения к искусственному коллеге, какие бы парадоксальные мысли он вдруг ни высказывал, какие бы вдруг ни обнаруживал "эмоции": машина есть машина, какой бы сверхумной она ни была.
Но вот сегодня, оставив кабину управления, он почувствовал необычное беспокойство и волнение; мысли его назойливо закружились именно вокруг автоэдификации киберов, и самой назойливой была мысль о том, до каких степеней она может простираться, эта автоэдификация, это непрерывное и упорное самостроительство - ведь они обнаруживают самые натуральные эмоции, эмоции без всяких там кавычек, они чувствительны. Он знал, конечно, это и раньше, но не предполагал, что их чувствительность настолько откровенна и сильна, если складываются подходящие обстоятельства.