Чтение онлайн

Уникум промолчал, но на слова Филиппа прореагировал дублер - он повернулся вместе с креслом и спросил:

– Мы не вернемся, командир?

– Как это не вернемся! Вернулись раз, вернемся и в другой. Иначе быть не может. Просто я хотел попугать нашего коллегу, пусть попереваривает информацию. А то уж очень ему скучно без дела.

– Он не без дела, командир, - сказал Бонтон.
– Вы это сами отлично понимаете.

– Ах, ладно! У нас ведь "разгрузочный", не так ли? Можно и поразвлекаться. Привет, дружище, не беспокойтесь, все будет хорошо!

– Привет, - отозвался дублер и повернулся

к пульту.

4

Зенон сидел у иллюминатора и, заглядывая в него, говорил:

– Вон справа - Лев. А еще чуть правее - Дева. Помнишь, когда мы с тобой...

– Ты становишься сентиментальным, старина, - добродушно прервал его Филипп, переодеваясь.
– Осторожнее! Сначала сентиментальность, потом впадание в детство, а потом... Потом, сам знаешь, что бывает.

– У тебя сегодня легкое настроение, - сказал Зенон, и глаза его мигнули.

– Что правда, то правда - легкое. Хотел бы я, чтобы оно оставалось таким до конца. Но прежде всего я хочу есть. Сооруди там что-нибудь, пока я переоденусь.

– Пить будешь?

– Как всегда: бокал легкого вина. Моего! Легкое вино приличествует легкому настроению. Ты еще не забыл, что я пью в дороге? И что ем?

– Не забыл.

– Отлично.

Зенон удалился.

Филипп снял комбинезон, набросил халат, пошел в ванную, вернулся и сел за стол.

Да, настроение действительно легкое. И он выпьет два бокала, так и быть. Потому что необыкновенно легкое настроение, потому что "разгрузочный", потому что он привезет на землю из этого полета то, что не привозил никто и никогда.

– Два бокала, Зенон!
– крикнул он через плечо.
– Не один, а два! Я буду долго спать! Я хочу долго спать!

Зенон внес завтрак. Вино в бокале золотисто искрилось. Филипп улыбался, потягивая его.

– Извини, старина, но, честное слово, мне жаль, что ты не можешь отведать этой прелести. Какое непростительное упущение в вашем устройстве! Сейчас бы мы чокнулись с тобой и вместе насладились. Что скажешь, а?

– Я думаю, сделать робота-пьяницу - не такая уж непосильная задача.

– Не знаю. Но это был бы истинно человеческий акт.

– Конечно, - сказал Зенон, - не мое дело, может быть, но все это, Фил, истерия.

– Ничего страшного.
– Филипп смотрел на пузырьки, поднимающиеся со дна бокала.
– Ничего, старина, страшного. Высплюсь, и все придет в норму.

– Ты думаешь, этот твой Бонтон нырнет нормально?

– Проверено.

– Конечно, он свое дело знает.

– Но?

– Но он эгоистичен, замкнут, как за стеной. Это новое поколение... Они слишком много о себе воображают.

– Пусть воображают. Мне важно, что ему можно доверять.

– Дело он знает, - повторил Зенон и уселся возле иллюминатора.
– И все же с такими нервами, Фил, с таким дублером - и в такой полет...

– Какой полет?

– По-моему, ты держишь на Рака. По только что проложенному тобой коридору. Я ошибаюсь?

– Уж не научился ли ты читать мои мысли, старина, как этот наш любезный уникум?

– Ты недооцениваешь его работу, Фил. Она очень важна.

– Как бы ты себя чувствовал, старина, если бы знал, что за тобой постоянно, неусыпно шпионят?

– Добросовестная, детальная фиксация

обстановки, состояния пилота и корабля - по-твоему, это не имеет смысла?

– Но он ведь дает ложную информацию обо мне! Я ведь не в состоянии себя свободно проявлять, когда знаю, что он все видит!

– Пойми, он просто датчик, и привыкни, как ты привык к датчику. Ведь ты привык?

– Ну да! Ты - универсус, тебе виднее.

– Я был универсусом, а теперь я - нянька.

– Ах, старина-старина, если бы ты только мог понять, что делается вот тут...
– Филипп приложил руку к груди.
– Вот в Центре, наконец, пришли к единому мнению, что "разгрузочные" полезны. Полезно, когда "бродяга" предоставлен самому себе и волен болтаться, где ему вздумается. Разгрузка, исцеление. Но спецслужба, - без ее визы, сам знаешь, ничего не бывает, так вот она согласна завизировать это уложение лишь в том случае, если и во время "разгрузочных" на борту будет торчать уникум. Мало им рабочих рейсов, что ли?

– Их можно понять, фил. Рабочий рейс - одна психологическая обстановка, "разгрузочный" - другая. Важно все.

– Но он мне действует на нервы, Зенон! Какая же это разгрузка, если за тобой постоянный, мелочный присмотр? Умом, конечно, можно понять, но вот этим-то, этим, - Филипп опять похлопал себя по груди, - этим никак не воспринимается. Возмущается это! Что делать?

– Знаешь, Фил, - в голосе Зенона прорезалась хрипотца, - до сих пор я так и не научился понимать двояко. Мозг и душа. Почему они у вас постоянно противоречат друг другу?
– Ему все-таки удалось переключить разговор.

– Мы с тобой давно не разговаривали, Зенон, - мягко проговорил Филипп.
– Ничего, теперь наверстаем. Так? А что касается мозга и души... Ты ведь и был так задуман, старина. Уж прости! Тебе сделали мозг, а о душе не позаботились. Душу с самого своего начала монополизировал человек и никогда и никому ее не уступит. Так ему, по крайней мере, кажется. Это его вечная собственность. Роботу она ни к чему. Но, кажется, ты сам позаботился о ней, а, старина?

– Тут, Фил, я тебя плохо понимаю. Как будто ты говоришь на незнакомом языке.

– Не хитри, Зенон. Ты - то грустен, то сентиментален, то бодр и весел. А это - качества души. И это, прямо скажем, что-то новое, Зенон.
– Он внимательно посмотрел на него.
– Мы действительно давно не разговаривали. Ты занимался самосовершенствованием, автоэдификацией?

– А что мне оставалось делать? То, что от меня требовалось Коре и детям, может в два счета сделать любой, даже самый бездарный новичок. Они и обходились чаще всего своими няньками-новичками. У меня была бездна свободного времени, а сидеть без дела я не привык, ты знаешь.

– И что же ты делал?

– Размышлял. Нашел у себя сотни дефектов и несуразностей, массу несовершенств.

– Я тебя понимаю, Зенон.
– Фил задумался, вертя бокал.
– Вот и у меня бывало так. Оказывалось свободное время, и я тоже размышлял. И тоже нашел у себя массу несовершенств. И у себя, и у других. И решил по мере сил и способностей что-то исправить.

– Поэтому мы сейчас здесь?

– Да, Зенон.
– Он допил вино.
– А теперь я буду спать. Мы еще успеем наговориться. Будить не нужно.