Чтение онлайн

– Они вас знают, что ли? Внезапно.

– Мне кажется, да, и я их знаю...
– Рита встала, свита псов расступилась, давая дорогу.

Мы уселись за будкой на деревянной лавочке, Рита проверила, как строит гитара, и негромко запела. Первую часть песни я уже слышал, вернее, помнил, а здесь услышал и окончание.

Дверь за спиною хлопнет, застонет ветер,

Клочья последних листьев у ног завертит,

Тьма закружит, запляшет со всех сторон

Только коснись рукою щеки холодной,

Только прими в ладони огонь болотный -

Жарче вина по жилам прольется он.

...Это не морок. Просто глаза - как омут,

Им не дано иметь очага и дома,

Только огни, не гаснущие во мгле.

Бьется живая жилка под бледной кожей,

Это не та ль, чей образ тебя тревожил -

Смотришь, дивишься - был ли ты раньше

слеп?

... Старые люди молвят - не для забавы

Жгут до зари огонь в это время Нави,

Стужа крепчает, бледный рассвет далек.

В зимние ночи мало ли что расскажут...

Но у плетня, во мраке - смотри-ка!
– пляшет,

Пляшет болотный крохотный огонек...

(Здесь и далее - стихи Ильтин)

Дворик

Я всегда подсылал к ней собак, свою стаю. Подошли мы - стая - и сейчас. Я и был в это время стаей - я умею, с давних времен, и стаей, и тополем, и воронами, и даже ржавой горкой и качелями - да всем двором, кроме окурков и мусора, я был, и смотрел на нее всеми глазами собачьими, птичьими, и слушал всеми ушами. Сильно лысеющий мужик в мятой футболке - это был брат Дины, живой брат Дины, человек из двора Рябины. Как и где они встретились, я не знаю - но когда увидел их, понял: Тропы. Редкое чувство, которого теперь почти и не испытаешь уже в Городе. И тропы эти не в городе лежат, а где-то еще, а вот свели же их, - я насторожился, навострил уши всей стаи, ловя носом воздух, ощущая близость неведомых мне путей. Сначала они спорили о чем-то, брат Дины кричал, что знает о нас (называл нас при этом как-то странно), говорил, что в нас нет проку, что мы ничем не помогаем им, людям, и поэтому нас быть не должно. Мы не убираем за ними двор и не сберегли Дину, поэтому он не хочет о нас даже думать.

Потом он ушел, и мы всей стаей подошли к ней, а вожак, которым я был больше всего, положил ей лобастую голову на колени. Она его-меня гладила и чесала за ушами, а я думал, что вот было бы хорошо: мы с ней бы увели стаю в ближайший лес, я научил бы ее жить там (я же умею, я помню), и так жили бы: девушка из людей, я-хозяин леса и наша стая. А собаки вспомнили бы свою суть окончательно. Больше я ни о чем не думал, пока не пришел брат Дины с гитарой. Они пошли за будку, а мы-стая побрели следом, а я-в тополе дал знак Ворону, и он, расправив крылья, тоже полетел к будке и сел на крышу. Я слушал ушами и смотрел глазами стаи, а Ворон - своими. Она спела одну песню и начала вторую. И тут из двора Рябины, что рядом, выскользнула пестрая кошка, притрусила к нам - и села поодаль от стаи. Глаза и уши Рябины. Мы все собрались, чтобы слушать - потому что первые же звуки песни мы узнали. Слова были простые и немного не о том, вернее - они были человеческие, а значит, не могли рассказать обо всем сразу, но это было неважно. Это были слова те самые, о путях, о том, что мы помнили из давних времен.

Здесь - в полуночных травах звезды и капли горчащих рос,

Приглушает шаги не мох, но ветвей тяжелая тень.

Ты умеешь сплетать с туманом побеги высоких лоз -

Расскажи, как сплетается с сумраком новый лучистый день?

Как вплетается тень ветвей в звенящие струи ключа,

Как негромкие звуки флейт вплетаются в утренний сон,

Так из слов сплетается песня - и даже ветра молчат,

И напев ее с каждым вздохом неразрывно переплетен...

И дальше она пела - и я знал, что песня - обо мне. Но не о том мне, который остался зажатым между двумя пятитажными и одним трехэтажным домом, и помойкой, между асфальтовыми дорожками и будкой, а еще и о другом мне: который - огромный и сильный лес, с прозрачными ключами, с глубокими оврагами и тропами: их едва можно различить в папоротниках. Деревья во мне-лесу огромные, сильные, тянутся к небу, а ветки склоняются так низко, что не пройдет никто, кроме меня, хозяина этого края, или тех, кого я пропущу. Я играю на своей свирели и сзываю мою стаю, - и не одну. Все стаи собираются ко мне, и люди (я помню, уже появились люди) зовут меня Вожаком или Пастухом волков. И приносят на опушку моего леса пироги и другие подарки. Просят, чтобы я волков не пускал к ним в селение. Лес мой холмист, и в низинах и правда стоит туман, а на склонах - высокие сосны. И есть место, где растет боярышник, целые заросли его. Когда-то я - люди бы сказали "мечтал", но нет - я просто знал и видел наперед - что в боярышнике будет жить та, которая станет моей спутницей. Она сможет говорить с волками, и волками мы будем бегать по бескрайнему лесу вдвоем. Где все это? Лес кончился раньше, чем она пришла, - видно, она не успела родиться и прийти, а леса

уже не стало. Но как это - не стало? Вот же я, лес! А вот и она. Человек называет ее Рита. Я назову ее иначе. На нашем языке это и будет "Боярышник", только этого слова никто не должен знать. И нашего языка и имен никто не должен слышать. Рита, Боярышник... Она вздрогнула, зазвенела струна. Рита-Боярышник, Рита-Волчица подняла голову, словно искала, кто ее окликнул. А я так же смотрел, будто кто-то окликнул меня. Не кто-то - а она. Она столько слышала от меня, столько рассказывал я ей и показывал о себе, то, что помнил, что она стала петь, словно говорить со мной. Но это я потом понял, после, а сейчас я ощущал студеные ручьи, и солнце в них, и целые поляны зеленой травы, и боярышник, и силу корней в земле. Мой лес не делся никуда, он есть, не знаю где - но когда мы знали о тропах все? Мы просто знали тропы, но не о них. Вот он - рукой подать. Бери за руку Боярышник, уводи стаю - и живи. Один шаг. Мой Двор, Дворик, мой лес - одно. И там, и здесь... у меня закружилась голова, я понял, что стал безумным от силы и свободы, как волк в зимний гон. Я и лес, и Двор, и волк, и Вожак, и пастух волков. Как будто двор расширил свои пределы. Ворон захлопал крыльями. Пес-вожак, мои уши и глаза, навострил уши и ловил носом запахи леса - они были вокруг. А человек, брат Дины, просто слушал, уныло подперев щеку кулаком. Запахов леса он не ощущал. Тропы не видел.

– Первая мне нравилась больше, - сказал он, когда Боярышник закончила играть.
– Эта какая-то... как заклинание. Но все равно ваши песни мне нравятся.

Она еще не могла опомниться, смотрела поверх его головы. Рита чувствовала то же, что и я, что и все мы - она ощущала тропу.

– Что вы там увидели такое?
– брат Дины повернул голову туда, куда смотрела она.

Рита нахмурилась, приподнялась, вглядываясь.

– Там дерево какое-то... не видела его раньше. Можно, ничего, если я посмотрю? Так странно... я же здесь хожу всегда. Как я могла не замечать? Даже два дерева...

– Ну пойдемте, посмотрим деревья, - пожал плечами Динкин брат. И встал. И потряс головой...

Сергей

Рита завела после той, про навь, какую-то заунывную, о каких-то ветвях, словно заклинание шамана. Наверно, они там в своем кругу любят такие песни... Но, в общем, жаловаться не на что. Проигрыша были больше, чем слов, проигрыш был хорош, да и слова неплохие, только непривычные... А потом она уставилась поверх моей головы. Увидела какие-то два дерева, которые раньше не замечала. Ну два так два, дерева так дерева, я встал, чтобы вместе с ней подойти и рассмотреть. И даже головой затряс: как-то легко мне сделалось, как будто я не во дворе загаженном, а где-то в лесу, в детстве - мы тогда с родителями ездили, и лето впереди. Я почувствовал, что улыбка у меня делается до ушей.

– Что-то у меня от ваших песен, что ли, настроение поднялось?
– хмыкнул я.

Рита тоже улыбалась.

– Рада, что вам нравится. Мне тоже весело, прямо прыгать и кружиться хочется. Как щенку.

Она отдала мне гитару и действительно чуть ли не попрыгала к этим самым деревьям. Я не помню, видел я их тут или нет. Я раньше и не приглядывался.

Рита погладила ствол, другой...

– Это боярышник. Ну надо же... Что же я его раньше не видела? Казалось, каждый куст тут знаю... А они какие-то растут - как будто ворота. Нет, ну не сошла же я с ума? Что же мне кажется, что их не было раньше?

Я стоял, держа в руках гитару. Наверно, ей было важно выяснить, почему она раньше не видела эти деревья, а тут вдруг увидела внезапно. А мне просто было хорошо. Я почему-то вспомнил, как мы с родителями ярким июньским утром идем по лесу, я собираю под перьями папоротника землянику, и не оставляет ощущение, что впереди какой-то праздник, какой-то очень важный и хороший день. Я нахожу отцветшие уже ландыши, вижу начинающие зацветать колокольчики, и мне радостно.

– Рита, у меня тут настроение резко поднялось, - сказал я.
– Можно пригласить вас...

Она посмотрела на меня снизу вверх удивленно, держась за тонкий ствол боярышникового дерева.

– Не знаю, что вы подумали. Но я имел в виду: на той неделе в мой старый двор... Где я раньше жил и придумал историю о дворовых гномах. Это займет полчаса. Просто показать, какой был двор... А рядом там есть кафе, и можно выпить какого-нибудь моккачино.

Нина. Следуй за пестрой кошкой

Вечером воскресенья я вышла посидеть на вертушке. Может быть, надеялась убедиться, что вчерашний разговор мне не примерещился. Или наоборот - что примерещился. Но убедиться в чем-то из этого. На вертушке висело, сидело, визжало человек десять детей, я даже не подошла к ней - летние сумерки ведь долгие и теплые, и они тут будут долго еще веселиться. Но, пока я раздумывала, куда дальше, мне положили руку на плечо. Я развернулась. Рябина. В своем девичьем облике. Значит, вчерашнее мне либо не примерещилось, либо мерещиться продолжает.