Длинный путь
Шрифт:
– Пли!
Четыреста ружей выпалили, раздирая барабанные перепонки.
Гэррети сдержался, чтобы не заткнуть уши.
– Пли!
Снова грохот и резкий запах пороха. В какой книге он читал, что в воду стреляют чтобы тело утопленника всплыло на поверхность?
– Моя голова, - простонал Скрамм.
– О Боже, моя голова.
– Пли!
Последний залп.
Макфрис тут же повернулся и пошел задом. Покраснев от усилия, он во всю мочь крикнул:
– Готовсь!
Сорок языков облизали пересохшие губы. Гэррети поглубже вдохнул и... Пли!
Это было жалко. Жалкий звук, потонувший в ночи. Неудачная, глупая шутка. Каменные лица солдат
– Черт!
– Макфрис скривился и побрел дальше, опустив голову.
Мимо быстро проехал джип Майора. Они успели заметить отблеск холодного света на его черных очках, и толпа опять сомкнулась вокруг. Правда, теперь она была дальше: шоссе имело четыре полосы - пять, если считать траву посередине.
Гэррети поспешил на середину и пошел по подстриженной траве, чувствуя, как роса через треснувшие туфли приятно холодит его ноги. Кто-то получил предупреждение. Шоссе тянулось вперед, гладкое и однообразное, омытое светом фонарей. Тени идущих выделялись на бетоне четко, как при летней луне.
Гэррети отхлебнул из фляжки, закрутил ее и опять погрузился в дремоту.
До Огасты еще восемьдесят миль. Так приятно идти по мокрой траве... Он споткнулся, едва не упал и резко пробудился. Какой идиот сажает сосны на средней полосе? Конечно, это дерево штата, но почему бы не посадить его где-нибудь подальше?
Почему они не думают о тех, кто идет... Конечно, они не думают.
Гэррети перешел на левую сторону, по которой шли остальные. На шоссе к ним присоединились еще два вездехода, чтобы охватить увеличившуюся площадь, на которой разместились теперь сорок шесть участников. Постепенно Гэррети опять задремал. Его сознание начало блуждать отдельно от тела, как камера с заряженной пленкой, то там, то тут щелкая затвором. Он думал об отце, стягивающем с ног зеленые резиновые сапоги. Он думал о Джимми Оуэнсе, которого он ударил стволом ружья. Да, это придумал Джимми - раздеться и трогать друг друга. Ружье мелькнуло в воздухе, брызнула кровь ("Извини, Джим, тьфу ты, тут нужен бинт")... Он повел Джимми в дом, и тот кричал... Кричал... Гэррети огляделся, весь в поту, несмотря на ночную прохладу. Кто-то кричал. Ружья были нацелены на маленькую, сжавшуюся в ужасе фигурку. Похож на Барковича. Грянули выстрелы, и фигурка, стукнувшись о бетон, как мешок с мокрым бельем, обратила к небу бледное лицо. Это был не Баркович, а кто-то незнакомый.
Он подумал о том, что может пережить их всех, и тут же устыдился этой мысли. К тому же она казалась невероятной. Боль в ногах могла стать в два, в три раза сильнее, а она и сейчас временами была невыносима. И хуже боли в ногах была сама смерть, запах разложения, засевший у него в ноздрях. Под эти мысли он снова задремал, и на этот раз ему привиделась Джен. Он на какое-то время совсем забыл о ней и теперь терпеливо выстраивал в полусне ее образ. Ее маленькие ноги - толстоватые, но очень привлекательные, с тонкими икрами и полными крестьянскими бедрами. Стройная талия, круглые, гордо вздернутые груди. Мягкие черты ее лица. Ее длинные светлые волосы.
"Волосы шлюхи", - подумал он. Как-то он сказал ей это, просто вырвалось, и он думал, что она рассердится, но она промолчала. Он думал, что, может быть, ей это даже польстило... На этот раз его разбудила нарастающая тяжесть в кишечнике. На часах был час ночи. Он молча взмолился, чтобы Бог позволил ему не делать этого на глазах у толпы. "О Господи, сжалься, я дам тебе половину всего, что имею, только даруй мне запор. О Го..."
Кишечник сдавило опять, на этот раз сильнее. Может быть, это свидетельствовало о сохраняющемся здоровье
его тела, но его это не очень утешало. Он шел, пока не вышел на сравнительно малолюдный участок; там он, спеша, расстегнул ремень, спустил штаны и присел, прикрывая рукой гениталии. Мускулы ног протестующе взвыли, и вместе с болью он исторг содержимое прямой кишки.– Предупреждение! Предупреждение 47-му!
– Джон! Эй, Джонни, посмотри на этого беднягу!
Он наполовину видел, наполовину воображал уставленные в него пальцы.
Замигали вспышки, и Гэррети отвернулся. Это было самым худшим из всего, что с ним случилось. Самым худшим.
– Я видела!
– возбужденный девичий голос.
– Я видела его штуку!
Бейкер прошел мимо, не глядя на него.
Потом, с кряхтением, он привстал и пошел, застегивая на ходу штаны, оставив часть себя дымиться позади в темноте под вожделеющими взглядами толпы: "Возьми это! заверни в свой плащ! дерьмо человека, которого через двадцать минут застрелили. Я говорил тебе, Бесси, что нам достанется нечто особенное!"
Он догнал Макфриса и пошел рядом с ним.
– Хорошо?
– спросил Макфрис.
– Еще бы. Только вот я забыл кое-что дома.
– Что?
– Туалетную бумагу.
Макфрис усмехнулся:
– Моя бабка в таких случаях говорила: "Шевели задницей - само высохнет".
Гэррети взорвался смехом - здоровым, без всякой истерики. Ему и правда было легче. Как бы там ни повернулись дела, через это пройти ему больше не придется.
– Ну вот, у тебя получилось, - сказал Бейкер, сбавляя шаг.
– Да что это вас так удивляет?
– Гэррети не мог сдержать изумления.
– А то, что это не так уж просто перед мордами у этих обезьян, - без улыбки сказал Бейкер.
– Знаешь, я тут слышал кое-что. Правда, не очень-то поверил.
– Что?
– Помнишь Джо и Майка? Ребят в кожаных куртках? Так вот, они эти индейцы. Скрамм пытался об этом сказать, но никто его не понял. Говорят, что они братья.
– Не может быть!
– воскликнул Гэррети.
– Я сходил вперед и посмотрел на них. И черт меня побери, если они не выглядят, как братья!
– Это запрещено, - сердито сказал Макфрис.
– Их родные, должно быть, обили все пороги в Эскадроне.
– Ты знал когда-нибудь индейцев?
– спросил Бейкер.
– Только деревянных, а что?
– У нас возле города была резервация семинолов. Это странные люди. Они не думают, как мы, об "ответственности" и всяких таких вещах. Они очень гордые. И бедные. С хопи я не знаком, но, думаю, они похожи на семинолов. И они знают, что такое смерть.
– Теперь мы все это знаем, - заметил Макфрис.
– Они из Нью-Мексико, - сказал Бейкер.
– Ну и черт с ними, - подвел итог Макфрис, и Гэррети был склонен согласиться с ним.
Разговоры скоро замерли из-за поразительного однообразия пути. На шоссе уже не было резких подъемов и крутых спусков, и идущие дремали на ходу, забывая хоть на время о том страшном, что ждало их впереди. Маленькие группки разбивались на острова по одному, два, три человека.
Толпа не знала усталости. Она кричала что-то единым хриплым криком и махала нечитаемыми плакатами. Имя Гэррети повторялось постоянно, изредка всплывали имена Барковича, Пирсона, Уаймэна. Прочие упоминались редко и моментально уходили, как хлопья снега, проносящиеся перед телеэкраном. Ракеты взлетали и рассыпались искрами. Их свет выхватывал из толпы причудливые фрагменты. Женщина прижимала к объемистой груди клетку с большой нахохлившейся вороной. Ученики колледжа выстроили живую пирамиду.