Бездельник
Шрифт:
Сегодня вторник. Пасмурно. Асфальт мокр. Голуби, широко раскинув крылья, садятся на карниз и наблюдают, как я варю овсянку. Хохлятся, чистят перышки, что-то клюют и непрестанно курлычут. Истинно английские джентльмены явились к завтраку: "Овсянки, мистер Пижон?" "О, Благодарю вас, сэр. Как здоровье вашей достопочтенной матушки?" "О, все замечательно, сэр..." Где-то рядом с ними пристроились крикливые воробьи. Вспоминаю, как когда-то давно у нас на балконе в щели между плитами свили гнездо их сородичи, чистый писк птенцов...
Собираюсь, но выхожу только к обеду. Еду на работу к тому мужику, что заказал подсвечники. Какой-то офисный центр, вхожу в вестибюль, звоню. Охранники наготове - я опасен. Сообщаю девушке за стойкой информации о цели своего визита. Проваливаюсь в холодные кожаные объятия дивана. Минут через пятнадцать мужик выпрыгивает
Остаток дня слоняюсь по улицам, обедаю, прямо-таки добропорядочно пирую в дешевой столовой и, наконец дождавшись электрички - снова мчусь на волю.
Среда. Утро. Подбрасываю дров, хватаю книжку и выхожу завтракать на улицу. Греюсь на солнце, сидя на скамейке с южной стороны дома. Снег большими серыми пластами лежит лишь в тени. Птицы шуршат в кормушке. Слева под калиной мелькает мышь - ищет и грызет семечки. Не тревожу ее. Вода в лужах дрожит от ветерка. Солнце светит в лицо, припекает. Подвязка постукивает по теплице. Сэр Бернард Шоу, видимо, чересчур вдохновлялся Чеховым, только вот этого мало... Из-под самого большого сугроба из оставшихся высовывают свои носы парники. Дрожит прошлогодняя травка. Округло щекочут ветер крылья синиц. Одна из них копается в кормушке, прям-таки ныряет с головой, затем садится на калину и стучит клювом в стремлении извлечь зерно, стук несется по ветке и, выскользнув - исчезает... Убираю посуду, набрасываю куртку и ухожу в сторону леса. Солнце не щадит себя, повсюду, не замечая преград, мчатся ручьи. Бежит знакомая собака, радостно брызгаясь лужами. Вхожу в заросли. Здесь не так ярко, но тоже жарко, иду в одной рубахе, куртка висит на левой руке. Небольшие сквозняки приятно холодят. Снег искрится на свету. Между деревьями вьются следы куропаток. Природа сбрасывает дрему - оживают муравейники. Не понимаю тех, кто сравнивает с ними здания - похожие только сами на себя. Эти чудовища с черными дырами пустых глазниц. Смотришь на них и кажется, что Иоанн Богослов оказался прав, а потом наружу высыпают люди и разбредаются по своим работам.
На узкой лесной дороге люди застряли на (как им казалось) внедорожнике. Незаметно оставляю их в стороне, и вот я снова на вершине. Ветра нет, тепло, парит. Где-то далеко лают собаки, одиноко кричит ворона. Внизу даже изредка слышны голоса и звуки то ли топора, то ли выстрелов. Металл крыш светится на солнце. Летит самолет, в тайге шумят деревья, отзываясь. Пение птиц доносится лишь изредка. Первые мухи. Звон в ушах. Голые деревья в низинах кажутся серым дымом, туманом. Склон усеян маленькими сосенками. Быть может, повезет, и они возмужают раньше, чем это святое место окончательно захватит человек. Люди вели войны - дерево росло. Гибли цивилизации - дерево росло. Туда нам и дорога. Мы, сидящие всю жизнь за столом в пустом пространстве пустых бумаг - видели ли мы всю эту невозможность и невообразимость? Всё здесь, а мы проходим мимо...
Если не умру, то после спада вновь последует подъем...
К вечеру погода снова испортилась. Стояли насыщенно синие сумерки с яркими просветами. Ветер - крыши и карнизы хрустят под его порывами. Деревья скулят, воют и бьются ветками. Все сжимается перед взрывом, который нам не суждено увидеть - только его последствия утром.
Закрываю глаза, здравствуй, милый сон. Что б я делал без тебя? Солнце действительно чувствуется только после грозы.
Джинсы, рубаха и куртка висят на гвозде - сколько в этом поэзии?
Чего стоят все эти блокноты?
Треск печи, треск ночи, за окном ветер упрямо бьется в стену - последнее, что я слышу перед тем, как провалиться во тьму в сыром холоде.
На улице моросит дождь. Наскоро умывшись и позавтракав, я надел дедов флотский брезентовый плащ ("военно-морской", как он говорил), нырнул в свои резиновые сапоги и был таков. Природа благоухает свежестью, повсюду стрекочут, постукивают, отскакивают, и семенят симфонии дождевых дробинок. Я поудобнее натягиваю капюшон и теперь вижу себя призрачным и тихим монахом-странником, не хватает только посоха и котомы. Спокойным шагом
я двигаюсь сквозь дома и небольшие пролески. Вокруг ни души, все сидят дома около теплых печек и погружены в свои сладкие дрёмные грезы, или же тяжкие рабочие думы (в пыхтящей кочегарке - уж точно). Водостоки извергают все эти хляби. Встреченная мною собака жалобно и смиренно смотрит мне в глаза, с ее короткой мокрой шерстки лениво сбегает дождь. Животное, что любит тебя просто за то, что ты есть.Перейдя мост через ручей и свернув с дороги, я, наконец, вхожу в лес. В некоторых не слишком доступных солнцу зарослях снег все еще сравнительно глубок, ровно как и на северных склонах. Здесь холмистый нрав окрестностей, поросший густым смешанным лесом. Я миную две "бухточки" (на деле же - маленькие поляны среди все тех же холмов) и вхожу в третью, самую большую. Шепчущий и шипящий по левую сторону ручей теперь уже вполне претендует на статус бурного потока: неистово пузырится, бурлит, порой захлебываясь, хрипя, и непоколебимо несется своим стремительным глиняно-серым ледяным потоком, выходя из берегов. Бескомпромиссный, идеалистически-максималистски настроенный юноша. Справа от него аккуратно умещается совсем небольшое озерцо, скорее всего - искусственного происхождения. Ладонью я сбрасываю с капюшона скопившиеся капли и стою себе наблюдаю эту картину. Бездельник-эстет. Птицы редко и недовольно перебрасываются своими перепевками - сыро и мокро - кому так уютно? Смогли бы они когда-нибудь оказать мне великую честь и спрятаться в полах моего плаща, полностью доверившись?
Шурша жухлой травой, я двинулся еще правее, в гору по размытой глубокой колее и вышел к спрятанным в деревьях и под землей двум бетонным резервуарам - если не знаешь, что они там есть, то почти наверняка не заметишь. Неизвестно, сколько лет они уже находятся здесь, и использовались ли они когда-то по своему назначению (едва ли). Скорее всего, это объекты гражданской обороны, которые должны были отвечать за пожаробезопасность, и искусственное озеро тоже явно связано с ними. Они удивительно хорошо научились вписываться в окружающую действительность - высшее проявление маскировки. Поросшие мхом, деревьями, кустами и муравейниками, полуразрушенные, они пробуждают воспоминания о далеких исчезнувших цивилизациях; быть может, это была их дума или алтарь, храм невероятных извечных богов, ну и с таким же успехом они могли служить уборной для рабов или, все же, для вождей.
Я посильнее захлопнул полы плаща и сел в более-менее сухое место, облокотившись спиной о сосну. Как прекрасен запах хвойного леса во время дождя. А сколько запахов иных земель мне не знакомы? Внизу раскинулось бескрайнее одеяло леса, над ним - по-левитановски насыщенное небо (Исаака Ильича природа явно считала своим, подпуская так близко). Людские жилища выдают себя лишь столбиками дыма, постукиванием топоров и пунктирным покрикиванием пил. Ну и собаки не отстают. Дождь перестал, солнце, отражаясь во всех этих каплях, было поистине великим. И я сидел себе, осознавая свою, может, сперва и неприметную причастность ко всему этому. Я сидел себе, понимал и наблюдал единение.
Потом, чтобы не заболеть, я сбежал, поскальзываясь, вниз с горы и дальше, пока позволяло дыхание.
Вернувшись, я заварил чай и писал стихи, и они мне казались жалкими.
Я не находил в себе сил уехать, или не находил в себе сил более переносить одиночество, поэтому пятничным вечером встретил родителей и брата робким взмахом руки и такой же робкой улыбкой, после чего - переместился из бани в дом. За ужином отец рассказал о возможном возвращении статьи за тунеядство - намек ясен. Брат сообщил, что снова пришли повестки, но я слишком неуловимый бездельник. Я никому не хочу причинять неудобств и потому удаляюсь в свою паучью комнату.
На выходных каждый занят своим делом - я занят тем, что стараюсь никому не мешать. Проверяю, чего стоит поэт Багрицкий. Тем не менее - мы все-таки строим с отцом дровяник. "Высокий, чтобы ты не бился головой".
В воскресенье природа перестала быть дружелюбной. Стоял до ломоты в висках густой кисельный воздух. К вечеру поднялся сильный ветер, словно прогоняющий и без того уезжавших нас. Мы ехали по трассе, вдалеке среди серой мглы громоздился труп города. Вокруг полыхали холмы, подступая к нему вплотную, и зияя черными дырами дымящих кратеров, даже в машине чувствовался этот запах, и было нечем дышать. Никто не боролся с огнем, не было ни пожарных, ни местных жителей - ни души. Город совершал самосожжение. Пламя отражалось в окнах и потому казалось, будто пылают уже и здания. На месте черной пустоши зелень родится раньше.