Бездельник
Шрифт:
Полчаса - костер потух. Что ж, заваливаю его кусками замерзшего снега, карабкаюсь обратно, хватаясь за ветки, и еще некоторое время сижу с южной стороны на выступе в скале и смотрю в ту сторону, где за тайгой извечно течет Великая река. В голове много мыслей, но я специально ничего не записываю - они хороши в своей сиютности, и это прекрасно.
Теперь я бреду обратно, на выходе из леса меня встречает, возможно, та же белка. "Ну что, - говорю ей, - товарищ белка, какие новости? О чем говорит беличье радио? Поведай мне лесные вести..." Белка пыхтит и прерывисто упрыгивает в чащу. "Пока!"
Я негу люблю,
Юность люблю,
Радость люблю
И солнце.
Жребий мой -- быть
В солнечный свет
И в красоту
Влюблённой.
О, Сапфо! Твоя поэзия почти так же прекрасна, как поэзия природы! Ох, друзья, нужно всегда оставлять немного времени для чистой радости!..
По пути обратно я покупаю
За четверг я настолярничал еще две ложки и две лопатки. Воистину отличная работа. Осталось только довести в городе все это дело до ума и покрыть моим хитрым лаком. В пятницу я проснулся, позавтракал, хорошенько посидел на улице, потом прибрался предельно чисто, как могу. Попрощался, и вот уже мчусь на трехчасовой обратно в город, где до вечера скитаюсь по улицам и мыслям, и тогда только прихожу-таки домой и, почистившись, отужинав деревенскими гречкой и остатками хлеба, чудесно завершаю день в прекрасной компании Брубека и Розового Флойда.
В субботу доделываю утварь и выкладываю на аукцион...
Воскресенье. Утром будит звонком тот же мужик из центра, в итоге я снабжаю его теперь еще и двумя лопатками, а он вдобавок интересуется, могу ли я сделать пару подсвечников. Мысленно вспомнив школьные уроки труда - соглашаюсь. Остаток дня вылизываю квартиру (хренова домохозяйка, утихомириваю совесть) и ищу способ выкрутиться и все-таки изготовить обещанное. Вечером возвращаются родители и брат. Неловко. Пытаюсь черкать в блокноте - ничего не выходит. Тихо и виновато, как побитая дворняга почитываю (то одно, то другое, ничего не идет), в итоге - ложусь спать.
Так и прошла неделя.
***
Честно говоря, так быстро редко кто покупает - кому вообще это нужно? Посему решаю держаться за этого мужика. В кои-то веки вторую неделю подряд есть деньги... На самом деле я пробовал работать в других местах: в книжном магазине и в том чаду творческой молодежи, слушая эти вечные: "я его люблю/ а он меня - нет/ пойду утоплюсь в синем море.../ ...я сижу в сортире/ и трубочку курю/ жизнь моя проходит/ а я все равно курю..." или: "трагически эксгумированный изувер/ пожирает эклектический неон трансгрессии в интервенции ртутных капель коммуны Амор Фати/ эксплицирующей содомический варьете на вылете циановой капсулы Дебюсси...", но хватало меня не на долго. Скорее всего, я просто невероятно ленив и слишком тону в своем любительском самоанализе (уровень "дилетант").
Для того, чтобы выполнить заказ - мне нужен был токарный станок. Вчера я все-таки каким-то чудом выбил себе рабочее место: в гаражах нижнего академгородка есть небольшой завод; хотя, это даже скорее не завод, а просто несколько цехов со своим производством. Мне разрешили поработать в одном из них до двенадцати утра с условием, что я все уберу, приду со своими инструментами и материалами, и еще разгребу какой-то мусор на хоз. дворе. Я понимаю, что, скорее всего, это одноразовая акция, но хочется верить, что это не так. Беру все необходимое и на заре мчусь вместе с рабочим людом совершать свое скромное ремесло. Руки все помнят (кто бы мог подумать, что мне это когда-нибудь пригодится?), поэтому я успеваю выполнить работу в срок. Выходит сносно, дома залакирую и готово.
Выполнив уговор, иду на остановку мимо автостоянки с огромным количеством автомобильных трупов, потом направо вдоль забора дендрария, через дорогу от института леса - вот и пришли. На мой взгляд, остановка одна из живописнейших: рядом недостроенная церковь, за ней - обрыв и Великая река, дальше - бескрайние горы, обрамляющие ее. И как всегда кажется, будто они ненастоящие, будто это творение Рериха или, конечно, Каратанова. И как всегда - ветер. Сколько раз я бывал здесь в истязании, когда мне было слишком невыносимо, когда была слишком тяжела эта чертова ионова тоска или делирий Ти-Жана - называйте как хотите, мне все равно; и единственным якорем оставались те, кому ты все еще не в состоянии нанести этот слишком подлый удар; поэтому продолжаешь стоять и, чуть позже, поворачиваешь назад. И это естественно не объясняет, почему все устроено так беспощадно глупо, почему все так невероятно горько
и совершенно не поддается пониманию. И нет нигде решения, нет спасения - только не говорите мне о боге, не надо. "Он падал спьяну, утыкаясь головой в их столы, и они не убили его, когда он очень хотел, чтобы его убили, когда смерть была единственным выходом" - изо дня в день. Как же с этим жить?А потом ты делаешь еще один шаг назад, и все становится только фарсом и лицемерием, и теперь тебе еще хуже, хотя казалось бы - куда. И нет способа от себя скрыться, нет м'очи перестать думать, остановить эту кружащую свору пустых, но таких тягостных и убивающих мыслей; не сбежишь от этой муки, и негде взять сил. Нет здесь и вашей романтики, исключительности, упоенного самолюбования и подобной ереси, здесь только боль, невыносимая и неизбывная. "Никак не растолковать ее непьющим невеждам, обвиняющим пьющих в безответственности".
Но силы откуда-то берутся, или это просто шлейф отчаяния?
Слова, слова и приторно высокий пустой слог.
Я сажусь в автобус и еду домой заканчивать работу, чтобы скорее все продать и вновь исчезнуть, вновь сбежать к своему спасению, пока не поздно. Скажите мне - откуда пробка в полдень? Это ловушка, западня, я загнан. "Они приходят на рассвете, я это знал. И все ночи напролет только тем и занимался, что ждал рассвета. Трудней всего давался тот смутный час, когда, как я знал, они обычно принимаются за работу". Они должны были прийти и за мной, все эти ржущие, без умолку говорящие - валящие и валящие свои поганые словечки, схваченные своими телефонами, как удавами, будучи завороженно и с улыбкой смотрящими в эти горящие экраны смерти, все прижимающие поплотнее эти иерихоновы трубы к своим насмерть глухим ушам, и вот они пришли и почти схватили меня, обступив со всех сторон, бесконечная поездка, сраная скважина. Я выскакиваю. Асфальт вязкий, резиновый, и все вокруг такое же - тягуче проваливается, скалится, щерится, кричит, громыхает, скачет - резко, но слишком медленно, как падение во сне - я иду, иду, иду, иду, все дальше, дальше, дальше, прочь, к черту, час, два, чуть больше, жилые дома все ниже, да и сами жилища встречаются реже, а чаще - базы, склады, недострои, дорога ревет и вздымает эту круговерть, да так, что совсем нечем дышать, ноги ноют - молчать!
– и вот уже озеро, мост, дачи, проталины, грязь, еще одно озеро, выше, легче, вырываюсь - холмы, поля - бесконечные... Город - в гари за спиной... Прохожу еще чуть вперед и ложусь на краю. Земля - невыразимое чудо. Каждая травинка, все эти мхи, это что-то невероятное. Просто прильнуть к ней щекой, она обнимет тебя действительно, как мать. Она всегда заберет все твои невзгоды и печали, и освободит. Словно обнимаешь человека и чувствуешь, как дурное покидает тебя, уходит к нему; так хочешь ли ты этого - чтобы все то, что мучает, безвозмездно в ущерб себе забрал кто-то другой? Все то, от чего ты сам жаждешь избавиться? Хватит ли у тебя совести и чувствуешь ли ты ответственность? Или лучше проявить стойкость и любовь и оставить все при себе?
Звон в ушах от тишины - вот что такое благодать, вот что такое благословение - когда слышно, как тихо и пахуче перешептываются прошлогодние желтые колосья и греет солнце, и все вокруг цветом такое же, как это тепло. Вступает ненавязчивый, но твердый голос ветра и небо такое синее, что шумит в глазах... Ожидание потрясений движет жизнью, этих редких неуловимых сиютных откровений, секундного явления реальной, истинной сути вещей. И каждый стремится к достижению этого состояния теми способами, в которых он более всего хорош, или которые ему более всего удобны, привычны, которые, как ему думается, работают лучше остальных. От шага к шагу. Непостижимо точное сложение обстоятельств, границы исчезают, и в этот миг все становится одним, и поэтому ясным и чистым. Что же произойдет, если по какой-то чудесной случайности все люди на земле единовременно испытают это состояние? Что же станет тогда со всем тем, что мы привыкли знать? Что мы привыкли думать? Как привыкли смотреть на вещи? Ведь сложившийся порядок - не единственный...
Птица! 16:48 - это время спасения, время возобновления работы сердца. Трасса нечастыми порывами дышит в дали. Я улыбаюсь. Далекий гул - реактивный самолет преодолел звуковой порог. Встаю с земли и начинаю спускаться ниже, к еще одному, теперь уже совсем крошечному озерцу. С холмов к лугам голосит вода. И в самом деле - у лесов и полей разный характер. Гляжу на округу. Посреди поляны стоит одинокий старый столб. В оврагах - чуть в стороне - все еще есть снег. Фольга от пачки сигарет играет в траве изумрудом. Оставляю рюкзак и взбегаю к озерцу, что расположено немного выше, чем луг, но ниже холмов и полей. Мерзлые кочки болота, камыш и гнезда на редких деревьях. Оглядываюсь, всматриваюсь в линию горизонта города и линию горизонта иных далей. Спускаюсь обратно, вслушиваясь в шуршание шагов - еще один звук к этому оркестру. Холодает. Брызги зеленой травы среди желтой - слишком прекрасны. Повсюду тонкий слой воды. С важным видом инспектора расхаживаю по лугу с блокнотом в руках. Солнце отражается во льдах корки заледенелого озерца. Замерзли руки. Глаз дневной луны. Иду по естественному природному молу. Теперь припекает. Птичье гнездо в густых зарослях. Греюсь на солнышке. Вода шумит, гулко бурля, рекой. Лед брызжется осколками. Пахнет тиной и сыростью. А я точил подсвечники совсем не с этой точки зрения... Ищу глазами птицу, что спряталась в зарослях и снегах. Беру рюкзак - теперь пора обратно.