Проза

Accu are et amare tempore uno Ip i vix fuit Herculi ferodum. Petron. Satyricon. Среди кровавыхъ смутъ, въ т тягостные годы Заката грустнаго величья и свободы Народа Римскаго, когда со всхъ сторонъ Порокъ нахлынулъ къ намъ и онмлъ законъ, И поблднла власть, и зданья вковаго Подъ…

І маё сэрца — гэта каменьчык, пакладзены ў гэтыя муры.

Прадмова да кнігі На самым захадзе маёй Беларусі ляжыць Белавежская пушча. Гэта адзін з апошніх астравоў таго першабытнага лесу, які пакрываў у старадаўнія часы ўсю Еўропу. Тут зусім не рэдкасць дрэвы ў паўтысячы год. Тут з незапамятных часоў вольна жыве зубр. Магутны, як сама зямля, і старажытны,…

— Мне двадцать семь, а я почти ничего не сделал. Сейчас вот портрет матери закончил, а потом есть у меня задумка. Историческая. Иван Ветер, изменивший друзьям. Она внимательно посмотрела на него. — Это о восстании? — Да. Понимаешь, здорово должно получиться. Пестрицкий в парче и этот, посиневший,…

И теплынь. И изнеможение. И крики петуха. — Приди, сеятель! Ничего такого она не могла бы рассказать. Она могла только улыбаться, сложив руки на коленях. Даже мать не поняла бы этого. Как поле, которое все отдало, не может понять поля, которое ждет. Она и не понимала, а только ворчала на желтоусого…

На другой день обе, подкрасившись и приодевшись, волнуясь, с букетом белых нарциссов, отправились в гости. Указанный дом они нашли на красивой чистой улице, за узорчатыми воротами, в тихом саду. Это был большой белый особняк. Молчаливый человек распахнул перед ними калитку, провел по зеленой мраморной…

Однажды он ехал Олендарской дорогой. Солнце стояло в зените, лошадка выступала не спеша, да и сам возница понукал ее нехотя, уморившись на порубках. Раскаленный воздух подрагивал, гречиха застыла в сверкающем мареве. Семен съехал с колеи под сень сосен, распряг уставшую лошадь и растянулся на пересохшей…

Действие там происходит на острове Прочида, расположенном в Неаполитанском заливе. Артуру около шестнадцати, его отец — смотритель островной тюрьмы, человек суровый, занятый и нелюдимый. Мать Артура давно умерла, и вот в романе появляется молодая мачеха. Между ней и пасынком возникает обоюдное чувство…

А название Фабрики, разумеется, поменяли. Назвали ее как-то там вроде о кооперации и насчет цвета кооперации прибавили. Получилось и красиво, и выдержано, и как у всех прочих. А потом пришли времена страшные, опять шинельные и в конце их кустари кооперированные рассеялись – кто в дальние края, а кто…

У моего отца было и то, и другое. Казалось, у него было все — машина с откидными сидениями, старинный розовый особняк во французском квартале — балконы с кружевными решетками и потайное патио с клумбами и фонтаном-русалкой. У него было полдюжины, да что там — десяток знакомых дам. Как и мать, отец вторично…

Сразу по приезде, Блохин договорился брать в деревне молоко и каждый вечер, вооружившись бидоном, ходил за несколько домов к тетке Михевне. В тот день молоко ему вынесла Лида. Она вышла навстречу, очень прямо держа спину и далеко вынося худые, в резиновых сапогах, ноги. Они разговорились и потом долго…

Чувство, с которым замираешь над пропастью, словами не описать. Его надо в себе вырастить, с ним делаешь первый шаг. Самый важный, если не считать три последних, когда начинает пьянить мысль, что все позади. Кто-то скажет: все дело в кураже и будет прав, если знать, что кураж это сублимированный страх.…

— Пустите, пустите меня! — заорал я что было сил и начал расталкивать танцующих, но они лишь смеялись, еще теснее смыкая круг. Когда я наконец выбрался на палубу, она была уже там. Похолодало. Нежный цвет зари тоненькой каемкой окрасил горизонт. Туман почти совсем рассеялся и лишь кое-где лежал клочками…

Волнуясь, я рассказал ему о встрече, о чувствах, что овладели мной при виде тех двоих. Он слушал не перебивая, качая в такт моим словам седеющей головой. — И если их писать, — закончил я, — надо писать только их головы, две рядом, одна к одной, посередине серого, незагрунтованного холста, так, как…

— Но… — не дослушал жену Усольцев, — это же бред сивой кобылы в знойный полдень! Нет, это хуже бреда, это убогость мысли! И ты говоришь, что с такой кашей в голове вы выпустите его из университета?.. Ну, допустим, он мог перепутать Грибоедова с Пушкиным, они тезки… — Петр Прохорович схватился руками…

Отец – Павел Сергеевич Костылёв – был строгий, суровый человек, и нашим воспитанием почти не занимался. Он вечно был занят делами, всегда хлопотал о чём-нибудь, и мы иногда по целым дням не видели его. Но в те дни, когда он оставался дома, я и старший брат Коля становились самыми несчастными существами.…

Они прижались друг к другу и замерли. Живут ли они теперь, или никогда их не было? Бегут секунды, века… И так сладко вместе, так радостно чувствовать, что там, за окном, терпеливо и бессмысленно движется куда-то человечество, а они тут любовью все превозмогли… Что важно для их жизни? Важно, чтобы завод…

Понятно ли вам, как все это предрасполагало к неге, к любви, к блаженству? А вышла, друг мой, одна только отвратительнейшая ерунда!.. Впрочем, это пока в сторону. – Не буду расписывать вам чувства мои, когда легкий шорох платья коснулся, наконец, моего слуха. Помню только, что я узнал, с поразительной…

Но надо, я думаю, рассказать, что такое был за человек Андрей Захарыч. Человек он был хороший. Происходил из бывших крепостных какого-то графа, у которого много лет служил управляющим. Когда громадное графское состояние с надлежащим шиком было истощено владельцем и в конце-концов разлетелось вдребезги…