Вурдалак
Шрифт:
– Не хочу встречаться с этим... Брыней. Кажется, я знаю, что у них за вурдалак завёлся.
– И?!!
Но эльф только рукой махнул.
***
В молчании ехали с полчаса.
И ещё столько же.
А потом Шип заметил на тропе нечто утопленное в грязи, и кабы не заострённый кончик, предательски блеснувший в траве, конструкцию из перекрученных врастопырку гвоздей невозможно было бы разглядеть. Вот копытом почувствовать - очень даже.
– Это же "чеснок"!
– ахнул ратник.
– На кой ляд он няшам, если
– А двое конников прошли, - Шип замахнулся выбросить находку, но передумал и положил в сумку. Наверное, решил потом избавиться от него менее травмоопасным для чьих-нибудь лап путём.
– Какая подлость! Приручить благородное животное, чтобы потом выдумывать способы его убийства один хуже другого! Сольдэн, стой здесь.
Бахмут с вытаращенными глазами смотрел, как этот ненормальный пробует колючую тропу слегой и собственными ногами. Первопроходец продвинулся уже саженей на десять, но нашёл только одну ещё "чесночину".
– Я думал, их сеют горстями.
– Может, сами мешок прорвали и выпали?
– предположил ратник.
– Здесь тоже нет, - эльф поворошил слегой багульник в поисках "грядки" на обочине.
– Хм... Зато ветки поломаны, и явно что-то тащили, - Шип без раздумий ввалился в кусты, заставив усомниться в рассудке того, кто постоянно обзывает людей идиотами. Запоздало Бахмут вспомнил, что по какой-то причине эльфы в болоте не тонут, конечно, если сами в бочаг не прыгнут, и выругался.
– Лапоть, я нашёл труп!
Судя по неподдельной радости в голосе, труп был орочий...
Но ратник ошибся.
Он подозревал, что в косматой шевелюре Брыни водится кое-кто, а теперь с ними заодно копошилось и звенело мушиное облако, лепились жирные пиявки, даже бабочек и стрекоз что-то привлекло. Шип ткнул слегой, и Бахмут вслепую замахал руками, отгоняя стрельнувших в лицо падальщиков. Эльф тоже понёс наказание за бесцеремонность к усопшему, судя по ругани, ещё на ранней стадии перешедшей в сплошное харканье. Когда отплевались-отмахались, насекомые уже снова лепились на труп, но основное разглядеть было можно, а подробности - не хотелось.
Мертвец лежал на спине, нелепо вывернув изломанные конечности, в которых, казалось, прибавились лишние суставы. Лицо перекосила гримаса, в вытаращенных глазах копошились мошки, но самым жутким были рытвины укусов по всему телу: куски плоти вырвали вместе с одеждой, а не выгрызли. В разлапистом корневище ракиты валялся сломанный лук. Не няшенский - орочий.
Впрочем, как раз это Бахмута и не удивило, а эльфа подавно. Наверное, и остальные вещички степняка где-то припрятаны или поделены с Додоней.
– Его погрыз не вурдалак и не волк.
– Ты сказал "погрыз", а не "загрыз", - сглотнув, уточнил ратник. Тварь, изуродовавшая тело, не кормилась, а вымещала на Брыне злость.
– Потому что его убили, а она искусала уже после смерти, - Шип вспорол рубаху убитого, обнажив торс, покрытый ранами и кровоподтёками весьма
характерной формы.– И отпинала тоже. Надо вернуться в Опадки.
– Анята не одна, - Бахмут поспешил за напарником, уже не глядя под ноги. Там чавкало, но ратник целиком положился на эльфийское чутьё. Перед глазами как наяву стояла девушка-няша: бледная даже сильнее обычного, нервно покусывающая губы.
– Вот это меня и беспокоит. Вряд ли трое старцев окажут серьёзное сопротивление.
***
На первый взгляд, деревня будто вымерла. И немудрено, все няши разбрелись по болотам в поисках пропавшего, оставив убийцам беззащитную девушку и полную свободу действий. Шип прижал палец к губам, намереваясь сперва подкрасться с угла и через окно разведать, что там в хижине, но Лапоть уже заорал дурниной:
– Анята-а! Ты цела?!
– Да!
– раздался ответный всхлип.
Пока ратник соображал, в какую сторону дверь открывать, Шип запрыгнул в окно. И опустил меч: убийцы получили, что хотели, и ушли, оставив в хижине раненых и полный разгром. Старцы сидели на чудом уцелевшей лавке, причём, Чуня прижимал к голове окровавленную тряпицу, а у Мони зрел под глазом синяк. Анята подняла на эльфа жалобный взгляд, и оказалось, что у неё разбит нос и губа. Девушка стояла на коленях перед выпотрошенным тюфяком, на котором врастяжку лежал Балуня, тяжело вывалив язык, и Шип подсел к ним. Псу досталось больше всех. Под мордой скопилась тёмная лужица, из груди торчало крапчатое оперение. Глубоко засела, зараза.
– Животину-то за что?!
– вознегодовал подоспевший Лапоть.
– Мгы-ы!
– выматерился Моня.
– Додоня вместе со всеми ушёл, а ему нас от вурдалака охранять велел, - шмурыгнув, Анята вытерла из-под носа юшку.
– Да вурдалак-то и не тронул никого, а эти!.. Балуня нас загородил, но и броситься не посмел - свои всё-таки. Они его подстрелили сразу, а уж когда кулаками махать начали, я им ларчик со скопленным отдала.
"И награбленным", - мрачно подумал эльф, ощупывая рану. Пёс не скулил то ли в силу природной терпеливости, то ли чувствовал, что ему помогут. Сильная зверюга.
– Ты его вылечишь, Шип?
– Вылечу, не бойся. Но сначала убийц догоню. Ты им сказала, где Брыня прячет коня и шкуру?
– Анята не знала, - подал голос Пиня, единственный невредимый из всех.
– Я через Моню попросил Чуню сказать им, где шкура прячется.
***
Шкура действительно была на месте. Правда, старики забыли упомянуть, что к ней прилагаются два ряда ощеренных клыков и четыре острейших копыта, причём, переднее предупреждающе колупало дно пещеры, высекая искры из камня.
– Вот мухоморы болотные, обманули!
– Феня попятился, даже с луком в руках чувствуя себя не шибко уверенно перед чёрной тварью, которой по природе положено быть пугливой травоядной.
– Говорил же, надо было Чуню с собой тащить, глядишь, здесь иначе бы запел!