Чтение онлайн

Проливая жгучие слезы, кадровик сполз со скамейки с мыслью о самоубийстве, повисел на руках и грохнулся на землю, но не разбился: удар смягчила пустая коробка из-под сигарет, валявшаяся в траве. Он не чувствовал за собой никакой вины. За что? Горел ли на работе? Нет, не горел. Да и никто не горел. Жульничал и воровал? Так и все жульничали и воровали, а он-то уж никак не больше других, потому что нечего было воровать. Инспектор по кадрам! Скрепки что ли домой таскать? Ну были кое-какие махинации с транспортом, а кто об этом знает? Он чист, как стеклышко. В отношении его совершена величайшая несправедливость, на его стороне правосудие в конце концов!

Поплотнее завернувшись в платок, так как становилось прохладно, Булкин двинулся напролом, еам не зная куда, хватался руками за стебли травы, натыкался грудью на росшие во множестве

одуванчики, обсыпавшие его, будто подушку вытряхивали на голову, а в памяти между тем с комариной назойливостью звенели слова незнакомца, что в его положении есть и кое-какие плюсы. Где они, эти плюсы? Пропал ни за что! Вытягиваясь на носочках, он высоко задрал головку и заверещал в фиолетовое сумеречное небо:

— Караул! Милиция! На помощь!

Но никто на зов не откликнулся. Густа и высока, как дремучий лес, была трава. Вокруг шла незаметная, невидимая, но суетливая жизнь. Сновали насекомые и какое-то мелкое зверье; шарахались из-под ног и, казалось, наблюдали, притаившись, что это за неведомое существо бесцеремонно вторглось в чужие владения. Булкин понимал: здесь неоткуда ждать помощи, здесь властвовал жестокий закон джунглей — кто кого. Он поднял руки и закричал еще пронзительней:

— Помогите! Помогите!

Вместо ответа что-то огромное, мохнатое, колючее больно ударило в лицо, сбило с ног. Далеко отброшенный, Булкин упал на спину. Это шмель, сладко спавший на цветочной перине, взлетел, разбуженный, и теперь кружил вверху, недовольно жужжа. Охваченный паникой, кадровик побежал, ударился обо что-то твердое — из зеленой воронки лопуха на него обрушился целый водопад, окатив с головы до ног. До чего же холодна водица! Он завизжал, запрыгал на одной ноге, вытряхивая воду из уха. Купанье его взбодрило. Докрасна растерся и сделал несколько упражнений, приседая и подпрыгивая на носочках. Черт возьми! А так ли уж все плохо? Паническая мысль не трепыхалась больше в мозгу, как муха, попавшая в кисель, а устремилась в разумное русло. Помнится, этот волшебник, или как его там, упомянул вскользь, что у него еще есть какой-то шанс. Ладно, поживем, увидим. Решил не перечить больше обстоятельствам, раз он не в силах что-либо изменить.

Прошло немало времени, прежде чем Павел Семенович миновал парк и добрался, едва живой от усталости, до мемориального кладбища ветеранов войны, где, как мы помним, почивал Захаркин после напряженного трудового дня. Отсюда и до автобазы рукой подать. У Булкина не было еще никакого плана действий, и он весьма обрадовался при виде спящего забастовщика: свой человек как-никак. Нет нужды повторять, чем это кончилось: Павел Семенович совершил беспосадочный перелет по маршруту «памятник — навозная куча»; отсюда разбрасывали удобрение по цветочным клумбам. Судьба хранила минигопса, как бы учитывая, что с его гибелью может оборваться повествование. Плюхнувшись во что-то жидкое и смрадное, Булкин не стал выяснять, что это такое, а перебрался туда, где было потверже и посуше, омылся ночной росой, соорудил себе ложе из листьев и травы и, решив, что утро вечера мудренее, заснул как убитый…

Город Бреховск в прошлом был одним из тех купеческих городков, что немало строилось на Руси по берегам крупных рек и озер. Бойко шла торговля лесом, пенькой, рыбой и пушниной, удивительными изделиями местных умельцев, да чем только в те далекие времена не торговали. Купцы побогаче жертвовали на строительство церквей и храмов, чтобы оставить по себе добрую память; многое из того, что было построено, оставалось теперь разве что в памяти старожилов. Власть, что принес сюда на острие клинка Силантий Брехов, не боялась Бога, и Бог отступил. Лишь одна из церквей, вознесшаяся в центре бывшего монастыря, долго еще сопротивлялась натискам воинствующих атеистов. Но вот под веселье и плач скинули колокола и отправили на переплавку. Черными пустыми дырами звонниц, будто человек с выколотыми глазами, смотрела теперь на мир примолкшая колоколенка, не разносился по окрестностям веселый праздничный перезвон, призывающий верующих посетить святую обитель. Затем и колоколенку взорвали: из хорошего, добротного кирпича была сделана. Однако бесполезной оказалась затея: церквушка рухнула вся целиком, как падает подстреленный человек, и разобрать ее на кирпичи или хотя бы на монолитные глыбы не удалось. Тогда в уцелевшем нижнем помещении церкви, в молельном зале, сделали овощной склад, но в первую же зиму вся картошка померзла

да так и осталась догнивать, охраняемая лишь тяжелой дверью с сорванными замками. Вот тогда-то и пришла кому-то дельная мысль в голову: используя нерушимый фундамент, соорудить сверху надстройку. Проект играючи разработали студенты-архитекторы, приехавшие из столицы погостить к родственникам, а так как застолье не прекращалось и гости, что называется, не просыхали, то это и определило целевое назначение шедевра, решенного в древнерусском стиле. Так в центре Бреховска, видимый издалека благодаря деревянному петушку на крыше, возник городской вытрезвитель. Местное руководство гордилось редкостной новинкой, непременно показывало приезжающему высокому начальству, делилось опытом. Позднее выросла рядом деревянная пристройка для увеличения пропускной способности. А затем по инициативе властей в целях воспитательных взвилось над вытрезвителем внушительное белое полотнище с изображением зеленого змия.

Вот к этому-то знаменитому сооружению и подкатил лихо Захаркин на служебном транспорте. Пока ехали, задремал от тряски, а когда очнулся, видит — что такое? Оказалось, с ним рядом лежит та самая, из бухгалтерии, на которой жениться решил. Тут он ее разворошил всю, заломил голову и — зубы в зубы, страстным поцелуем. Чем это она колется? Бороду, что ли отпустила? Додумать не успел, получил по носу чугунным кулаком.

Волосатый сожитель с соседней койки бормотал:

— Трезор, псина, пошел вон! Обмусолил всего, шкелет кобелячий!

Сквозь сумерки сознания тускло пробивался рассвет. Забастовщик стоял на четвереньках между кроватями, страдал бессмысленным животным страданием. Туго разматывалась заржавелая пружина памяти. Какой-то маленький цапнул за палец. А потом повезли… Что-то знакомое, но не дома. Черные пятки из-под стираных простыней. Гостиница под белым знаменем!

И вдруг как бичом хлестнуло: вещи! Вещи где? Судорожно проверял наличность. Одежда на стуле, а папирос и спичек нет. И часов нет. Испарились часы, приказали долго жить. И ботинок тоже нет. Пропали любимые импортные ботинки, те, что надевал, отправляясь в городской парк на вечерний променаж и на танцы.

— Грабители! — заорал Захаркин. — Кого грабите?

Открылась дверь, и дежурный милиционер строго спросил:

— Эй, кто там шалит? Бай-бай!

Заткнуться, забыть, помалкивать! Захотелось поскорее на воздух, под звездный купол неба. Сунул руку под подушку — вот они, и спички и папиросы. Часов только нет. И пока шлепал босыми ногами, оставляя на холодном линолеуме первобытные следы, глубоко в дремучих извилинах вызревала мстительная мыслишка: вот я вам устрою сейчас веселый праздник, с фейерверком. А кому — вам и против кого война — этого и сам не знал. Прошел мимо деревянной пристройки в глубь двора. На жирной почве — таежные заросли репейника в два человеческих роста — колючий форпост на подступах к забору; репейник издавал знакомый нецветочный запах. Захаркин долго стоял, обдуваемый и качаемый ветром. Захотелось к любимой жене и детишкам, которых не было. Не было ничего, кроме баранки и собственных мозолистых рук. Обида неизвестно на кого росла как на дрожжах.

— Душа горит!» — выкрикнул зло Захаркин и заскрежетал зубами. И вспомнил наконец, как зовут ту, что к нему по ниточке… Уилла! И опять захотелось сделать что-нибудь необыкновенное, героическое, подвиг что ли совершить, доказать всем, кто он такой.

Пустынный двор завален строительным мусором. Вот теперь он знает, что делать. Воровато озираясь, заглянул в отхожее место, сгреб в охапку горючий материал, придвинул к дощатой, в смолистых потеках стене… Звездным огоньком затеплилась спичка. И вот уже огонь послушно встрепенулся, затрещал, пробовал языком пахучие древесные стружки со все возрастающим аппетитом… Когда дошло до сознания, ломанулся было сквозь репейник: вернуться, погасить, но запутался в колючих джунглях. И опять сон сморил его. Рухнул под забором и словно провалился в тартарары, в глухую, вязкую трясину хмельного беспамятства.

Вытрезвитель горел. Дегтярный дым взмывал в сумеречное небо, застилая звезды, сажа оседала на деревьях, на окнах, на крышах. Веселые адские отблески пламени плясали в стеклах. Потревоженные среди ночи жители высовывали испуганно головы, выспрашивали друг у друга, где и что горит, а узнав и успокоившись, спешили полюбоваться зрелищем. Уровень гражданского самосознания оказался довольно низким: при слове «вытрезвитель» всеми овладело этакое легкомысленное веселье, остряки изощрялись как могли.