Вершители Эпох
Шрифт:
***
Арена была центром. Центром этого маленького безымянного городка, центром внимания и эмоций всех его жителей. Как огромный плетёный глаз, она выглядывала из-под земли вереницей каменных и тканевых переплетений, образующих перевёрнутую корзинку с метровым основанием, полузасыпанным песком. По кругу, снаружи, стояли скамейки, но до этого времени они только покрывались сколами и трещинами, делаясь старее и заброшеннее изо дня в день. Крик был первым, что она услышала. Гомон толпы — небольшой, но разраставшийся, будто каждый пытался перекричать предыдущего — эмоционально и со всей силы. Потом заболело плечо и локоть, подложенный под голову — так сильно, что двигать пришлось медленно, разминая затёкший сустав. Показалось, что с движением крик стал громче, но глаза ещё не привыкли к свету, и она потёрла их и сузила, рассматривая плетёные каменистые загородки, такого же цвета пол, и с пару десятков людей на той стороне. Она была внутри арены, без сомнений. В бок что-то ударилось, но не сильно — сначала еле коснулось, а потом с силой толкнуло её на спину, так, что она перекатилась и ударилась о стенку. В глаза посыпался песок, а в голые руки впились кусочки камня, оставив красные вмятины. Вайесс оперлась на пол и поднялась, сплёвывая песок
— Приятно познакомиться, я лидер этой компании, — светловолосый парень, явно повыше остальных, со странными татуировками, обёртывающими всё от запястий до плеч, протянул ей руку и мило улыбнулся. Ей показалось, что даже слишком искренне. Вайесс подумала, что даже не удивляется, и уже в который раз — если Он был здесь, как ей казалось, значит, всё идёт по его плану. Она протянула руку в ответ и сильно сжала, но он сжал сильнее. — Неплохо, знаешь?
— Вайесс, — представилась она, доверившись парню, но всё равно осторожничая. Под ложечкой неприятно засосало — предчувствие беды, но это предчувствие было настолько знакомо, что внимания она почти не обратила.
— Гатча, — представился парень и глянул на Бога Пустоши. Тот согласно кивнул, но взгляд был направлен на неё. В серых глазах многое можно было прочитать, пока Он разрешал, но Вайесс не стала, увидев одобрение и решив, что этого достаточно. Ей показалось, что Он остался этим доволен. — Скиталец просил нас подготовить тебя. Не знаю, что он за садист и как ты его терпишь, но, в общем, тебе нужно одолеть нас шестерых, так, чтобы мы не смогли двигаться, либо погибли. Мы — с оружием, ты — без. Всё просто.
— Ясно… — наверное, раньше в ней вскипела бы ненависть, или она бы попыталась выбраться, но не сейчас. Сейчас собранные в подземельях Стены души были с ней, и это придавало дурацкой, но всё-таки уверенности. В ней теплилась мысль, что ради этого момента она жила, а ради следующего проживёт этот, и каждый момент был важен, каждый имел значение и не мог не произойти. Ощущение, принесённое из белого мира, заполнило её силой, силой отчаяния и отчаянной уверенности. — Значит, пока не выиграю, дальше не пойдём, да?
— Типа того, — лениво отозвался Гатча за всех шестерых, нервно подёрнув плечами. Вайесс показалось, что он… боится? Нет, не щуплой истощённой девчонки перед ним, но чего-то более глубокого, и она сразу поняла, что это нужно использовать.
— Ладно, давайте с первого раза, — сказала громко, но ком в горле всё-таки сбил голос, и она смахнула ощущение одним взмахом головы. О том, что она действительно может погибнуть, думать не хотелось, даже с тем условием, что, возможно, Бог снова её вернёт. Нельзя было давать слабину, хотя бы пока Он наблюдает. Дальше уже более уверенно, — Справитесь?
— На себя-то посмотри, — буркнул Гатча, сплёвывая в сторону. Толпа загудела сильнее, вскинув руки и запрыгав, постепенно выравнивая гул в один общий ритмичный напев.
Вайесс двинулась первой, даже не поняв толком, откуда взялась эта прыть и агрессия. Гатча подался в сторону, но не успел — был слишком близко, и она ударила его раньше, чем он успел вытащить ножи. Парень отпрыгнул влево на достаточное расстояние, вытер рукой лицо, но не увидел крови. На его лице заплясала ухмылка, мол, зря тебя переоценивал. Вайесс встала в стойку, ответив серьёзным взглядом исподлобья и перепрыжками с ноги на ногу. Тело было неуклюжим, не слушалось, но ей это нравилось: было такое лёгкое чувство эйфории, будто после пары кружек пива, но рассудок оставался холодным. Это напоминало танец, но более вымеренный, спокойный, готовность читать движения — свои и чужие — была в каждой крупинке зрачка, от света расширившегося ещё сильнее. Гатча ударил, как только её взгляд упал на остальных пятерых — сильно, со злостью, как настоящий воин. В глазах читалось не желание убивать, но смирение и готовность к тому, что это произойдёт, готовность принять на себя вину. Его поступь была лёгкой, гораздо более уверенной, чем её, и она споткнулась, заметив, что не успевает уклониться от ножа, и, наверное, эта удача её и спасла. Нож дёрнул воздух перед её лицом и, чиркнув по решётке, отлетел в сторону, брошенный сильной рукой. Следующий удар она уже прочитала, упершись правой ногой в пол и сделав рискованный проворот на обеих, сильно замахнувшись и целясь костяшками в голову. Без подготовки, конечно, ничего не вышло, но зато пришёл адреналин сражения, и ни увернувшийся от удара Гатча, ни образовавшийся небольшой порез на руке не умерили пыла.
Копьё Вайесс заметила в самый последний момент: когда пакли волос перестали лезть в глаза от резкого уворота, оно было у самого бока, и она повторила предыдущее движение, на этот раз ударив в плечо — безрезультатно — и схватившись за древко копья. Дальше её с огромной силой отбросило в сторону, и она покатилась к самой стенке, туда же, куда и в первый раз. Адреналин исчез, провалился куда-то в звон от удара и в треск пальцев, смявшихся в обратную сторону в попытке остановить падение. Двумя ударами — в плечо и в грудь — накатила кровавая темнота, холодом расползавшаяся до кончиков ладоней и стоп, промораживающая и отвергающая кровь, уничтожающая само время жизни. Копья глубоко вошли в ткани, пробив насквозь и неприятно проскрипев по полу, и от осознания этого звука боль была даже страшнее. После пережитого в Пустоши ощущения тела заметно сгладились, позволяя ей держаться в сознании и терпеть чуть дольше, но этого не хватало. Остротой проколотой ножом руки накатила паника, ударила в сознание болью, и целый мир превратился в белый, а потом обратно в цветной, в несколько раз усилив прошлый эффект от возвращения. Белым миром была судьба, смешанная со смертью и с чем-то ещё, наверное с Богом, и эта пустота поглощала её, расползаясь болью, а потом и бесчувственностью по каждой клеточке тела, постепенно докатываясь до рассудка и делая его переплетением из черноты песка и серости металла, из умноженного на бесконечность восприятия и поделённого на два баланса жизни и смерти. Где-то там, глубже, чем самые глубокие подземелья, зашевелилось красным кубом Око, глянуло на неё и закрылось, оставив на поверхности веко из космоса. По Храму прокатился рокот, стены зашевелились и ударились
друг о друга, обрушиваясь и хороня под собой таких же, как она, а потом возвращая всё на место и выдыхая дым изо ртов-проходов. Она видела, как на города накатывают волны песка, как хоронят их под собой, ей казалось, что она и есть — и города, и песок, и только уничтожает саму себя, но не может справиться с этим, не может контролировать. А потом всё успокоилось, как будто шторм улёгся в один момент, и её бросило вниз, о штиль, и штиль этот был и болью и облегчением одновременно. И, несмотря на то, что всё в этом пустом и бесконечном мире было частью её самой, штиль был Его частью — спокойный, по-своему тревожный, но не понапрасну, сильный и надёжный, бесчувственный, но человечный.Она не помнит, когда Бог успевает её возвращать обратно, но оказывается там же, каждый раз открывая глаза на протёртом безнадёгой полу, и каждый раз в её глазах искрится безумная надежда, настолько безумная, что даже она сама её не понимает, а просто чувствует, что она есть. В этой реальности она — боец, боец, который не спит, не умирает, не отдыхает. Ощущения обостряются настолько, что даже после проигрыша, даже теряя сознания, она видит, как Бог склоняется над ней, касается её ран, вливает в неё что-то яркое и светящееся, как газировка, тело начинает гореть и прогорает вместе с болью, и боль тоже горит — будто нечто внутри умирает, обращается в невидимый пепел, поддерживая её, возвращая в мир без утра и вечера, в мир крови и каменного пола. История шла — её история — далеко, за пределы взгляда, осознания, даже предчувствия, в темноте будущего, в рутине безвременных сражений, в ритме её поражений, в аритмичности боя сердца, то останавливающегося, то снова начинающего двигаться, мягким боем вытаскивая из полусна. Она уже знает каждого из противников, знает, что будет дальше, какое движение они сделают, насколько они устали или насколько уверены в себе, их имена, цвет глаз, телосложение, скорость, силу выпада, оружие. Все эти знания у неё внутри, вымещают всё остальное, взгляд концентрируется на точке и она уклоняется, читая каждое движение, читая по дуновениям ветра, дыханию и капелькам пота. Они — её враги, она — это мир, всё, что вокруг, и она опутывает арену корнями ощущений, так, что время словно замедляется, проходит насквозь и смешивается с восприятием всех семерых, передаваясь ей. Она уклоняется, атакует, приседает, подпрыгивает вверх и цепляется за углы всё быстрее и быстрее, так, что удары теперь ломают кости, а движения сотрясают воздух. Поступь становится лёгкой, и всё тело лёгкое — любой поворот получается плавным и аккуратным, пока глаза снова не накрывает красным. Боль она чувствует всё меньше и меньше, до тех пор, пока сломанные от столкновения с оружием пальцы не перестают быть проблемой, пока утекающая жизненная сила не становится нормой.
Храм принял её неожиданно мягко, встретив всё тем же гнетущим весом бесконечно высокого потолка, но теперь она оказалась здесь сразу, будто тогда пришлось вскрывать замок, а сегодня у неё был ключ. Вокруг неё стояли они — все, бывшие людьми, бывшие такими же, как она, ставшие частичками её самой, ставшие отражениями её безрассудства. Двое взяли Вайесс за руки, и она почувствовала идущий от безжизненных кистей холод, ответила на него теплом, чёрным жаром Пустоши, и существа посмотрели на неё с каким-то подобием улыбки. Она улыбнулась в ответ и ускорила шаг, стараясь успеть за несущей её серой толпой. Проход дышал ветром, то втягивая его в себя, то выдувая обратно, и, когда Вайесс вдыхала эту смесь из горькости и режущего глаза дыма, ей казалось, что со стен смотрят две пары глаз — пристально, так, будто чего-то требуют, но что именно, она должна додуматься сама. Ей было страшно — впервые за долгое время — проход смыкал и размыкал челюсти, поглощая воздух, а она шла туда, прямо в пасть, которая ещё совсем недавно была недосягаема, а теперь открывалась перед ней, будто бросая вызов её смелости. Ноги увязли в грязи, как только она переступила порог. Каверна оказалась гораздо уже, чем выглядела снаружи, и Вайесс уперлась в стенки, чтобы не утонуть и с трудом волоча ноги, отталкиваясь не то от стен, не то от кусков спрятанного под грязью пола. Её спутники упорно вели её вперёд, будто не замечая препятствий, легко преодолевая самые топкие места и утягивая её вперёд, заслоняя собственными телами от промозглого сквозняка. Впереди замаячил свет, и сердце сжало настолько сильно, что она подумала, наверное, это — то самое, что чувствуют люди перед смертью. Но вместо того, чтобы потянуть её к себе, вытащить из чёрного болота, свет обдал её жаром, красным, как вечернее солнце, жарким, как выдох.
«Дальше иди сама»
Холод отпустил ладони, и алый жар ещё сильнее прошёлся по коже, выталкивая обратно, въедаясь в кладку каверны щупальцами-вспышками огня, но Вайесс уцепилась за него руками, свернула в верёвку и подтянула себя вперёд, наблюдая, как свет съёживается обратно, прячется за темнотой щелей, пропускает за кулисы Храма. Её звало вперёд, звало нечто важное, что она может узнать только там, обязана узнать. Там был её мир, что-то родственное её ощущению — хорошее или плохое — но душа рвалась, требовала, сокрушала преграды, ломала предчувствия ради объективности — своей, личной объективности. Куб встретил её гробовой тишиной — тот самый куб из стеклянного леса, но не чужой, а будто созданный специально для неё, и, казалось, его грани — отражение граней её сознания, точно так же погружённого в бесконечную темноту с жёсткой опорой. Вайесс ступала по ночи, как по полу, и от шагов разлетались искры, выбивая звенящие ритмы об акустику бесконечной комнаты. Куб встретил её касание знакомой мягкостью, родственной связью, обволакивая сначала кисть, потом запястье, и вот уже перекатываясь живыми волнами к другому плечу, словно в попытке создать изваяние по живой основе. И, несмотря на это, касание было приятным, и Вайесс ощущала, как возвращается что-то потерянное, до этого момента спящее, а теперь как можно скорее желавшее занять своё место. Она была всё ещё там, в опустевшей комнате, но белый мир был за её пределами, даже за пределами Храма, и в этот раз этот мир был не Бога, а её собственный — мир, разделённый напополам стеклом. И на другой стороне, касаясь стекла пальцами, стояла её копия — красное изваяние, точно повторившее всё от складок одежды до формы лица. И Красная тоже была она, только немного другая, другая её часть — часть предопределённости, от которой ни убежать, ни отказаться.
— Привет, — улыбнулась Вайесс. Ей казалось, что именно так нужно разговаривать с самой собой, зная, что вы единое целое. Красная улыбнулась в ответ, в точности повторив угловатость щёк и движение губ. — Я знаю, ты — знание.
— Не совсем, — наклонила голову Красная, — Я — неотвратимость.
— Неотвратимости не существует. Может, только в нашей голове, но не здесь, — Вайесс обвела пальцем мир, до сих пор целиком не понимая, откуда взялась эта уверенность. — Тогда ты — ложь.
— Ты знаешь, что случится?