Вершители Эпох
Шрифт:
— Она правда… жива?
— Правда, не переживай, — Фатум хитро ухмыльнулся. — Но для того, чтобы, Вершитель, я не дал ей умереть, ты должен будешь дать обещание.
— Что… за обещание? — Энью сейчас смирился со всем, даже отдать свою жизнь ради её спасения, даже довериться незнакомцу, в честности которого он не был уверен — всё ради мизерного шанса, ради единственной возможности вернуть Энн.
— Не переживай ты так, всё проще, чем кажется. Даже лучше для тебя: появится возможность освободить твою подругу, — Фатум ехидно поднял одну бровь, вторая не двигалась от атрофии. — Воспользуйся моей силой. У меня её много, я поделюсь, но сам я её пробудить не смогу, тебе придётся нарабатывать навыки самому… Справишься?
— Я… — Энью немного не понял, что Фатум имеет в виду, но и думать об этом времени не было, а он был готов на что угодно, что бы ни подразумевалось под этими его словами. — Да, я согласен.
— Тогда мы договорились, Вершитель? — Фатум, не дожидаясь ответа, повернулся к спиралям гор и щёлкнул пальцами, направив руку в том направлении, где теперь поднималось
— Спасибо…
— Рано благодаришь, ты ещё не выполнил свою часть договора, — Фатум обернулся назад, словно почувствовав что-то из-за пределов круга. На его руке моментально возник синеватый комок, похожий на тот, что он отправил раньше, но теперь больше, темнее и концентрированнее. — Ты… принимаешь эту силу?
***
Хиллеви сидела на самом краю скалы, неудобно подложив под себя одну ногу, вторую — свесив в пропасть. Далеко внизу, за грохотом ветра и шумом листвы, текла речка, ударяясь о камни и звонко перекатываясь из одной выемки в другую. Камень приятно холодил руки и ткань, но она, сощурив глаза, только всматривалась вдаль, туда, где серел дым Фарагардских развалин, не обращая внимания на все остальное. Хиллеви ждала развязки — того, зачем сюда пришёл Ним, она чувствовала — это не могла быть крепость, его хозяину она не нужна, но тогда что нужно? Глаза нетерпеливо шарили по лесу, горам, руинам, но ни в дыму, ни вокруг не было ничего: ни звука, ни движения. Похоже было, что местность практически вымерла, а люди исчезли — моментально и все сразу. Но она всё-таки продолжала ждать, настойчиво вглядываясь вдаль. Предчувствие часто выручало её, и она научилась доверять своим ощущениям. Её молчаливый спутник сидел поодаль, и, наклонившись, раздувал костерок, прикрывая щепки рукой от ветра. Закончив, он подкинул ещё пару дров побольше, удостоверившись, что огонь не потухнет, потом поднялся и присел рядом с ней.
— Нашла что-нибудь?
— Нет пока… — не оборачиваясь бросила Хиллеви. Татуировка едко подрагивала, реагируя на каждое движение ветра, несущего остатки мощной магии.
Лес вспыхнул внезапно, отразившись в воздухе жаром выжженного пламенем круга. Правая щека полыхнула чёрным, и Хиллеви на себе почувствовала, как в мгновение расплавились камни, а земля взъелась, задрожала и полетела в стороны горячими комьями. Она сразу узнала парня, с которым недавно сражалась, но теперь он совсем не был похож на человека: магия заполнила его до краёв, лилась из всех пор тела, разрывала на части существо. Её спутник кивнул, и Хиллеви, оттолкнувшись, спрыгнула вниз, наметив для падения ровную площадку между деревьями. Ударная волна выбила речку из русла и бросила воду на сухие скалы. Деревья прогнулись в стороны, ударившись друг о друга кронами и захрустев ломающими ветками. Это был Он, несомненно — Фатум — его атмосферу Хиллеви не спутала бы ни с кем больше — мерзкая, грязная злоба, чернота, расползающаяся обсидиановыми венами. Фатум был врагом, и, скорее всего, он сейчас пытался подчинить себе Энью, и самое страшное — Хиллеви не знала, каким образом парня вытаскивать.
По стене побежали синие молнии, и огонь расступился и затух, когда Хиллеви перепрыгнула умирающие языки и потянула магию на себя, так сильно, как только могла. Фатум уже был внутри него, и парень разрывался от боли, корчась в агонии и рассыпаясь в пепел. Враг был рядом, но даже здесь Хиллеви не могла его достать, не могла избавиться раз и навсегда от этой живой опухоли, потому что приоритетом было — спасти. Энергия сотнями цепких рук потянулась к ней, постепенно выпуская парня из круговорота страданий, почуяв вместилище посильнее. Она откатилась в метре от Хиллеви, собравшись в кучу и ударив её сплошным потоком силы, рассыпавшей бы обычного человека на части. Хиллеви скомкала её, выпотрошила и выпустила из пальцев, разделив на мельчайшие кусочки и не давая соединиться обратно, разрушив целое на компоненты. Теперь оставалось только надеяться, что аура Фатума, прошедшая через эту мясорубку, рассыпалась так же. Энью осел на землю, сильно ударившись обожжённой головой, и она почувствовала, как гораздо сильнее, чем любая магия, его изнутри разъедает грусть: по почерневшим щекам катились, собирая грязь, слёзы.
Земля по периметру ярко догорала, но уже только догорала, успокоенная исчезнувшим потоком, пока Хиллеви осторожно вешала вырубившегося парня себе на спину. Она ощущала, как ноет разбившийся на осколки разум, и знала, то если сейчас не вернуть его в норму, он потеряет и чувства, и воспоминания — так может этого и хотел Он? Хиллеви направила силу в голову, собирая разбитые осколки, сшивая раскиданные комочки нервов, одновременно от недостатка сил медленно и аккуратно возвращаясь к месту ночёвки. Наконец, всё было готово — неидеально, на скорую руку, но самое главное, что готово. Энью ещё предстояло лечиться, но первая помощь была оказана, а это было на тот момент важнее всего. Вместе со спутником они занесли его в палатку и приложили к обожжённым частям тела пропитанные водой повязки. Магию нельзя было слепо лечить магией — теперь его тело было пустым, и ничем чужеродным заполнять его было никак нельзя, оно при хорошем уходе сможет восстановиться собственными силами. Нужно было всего лишь ждать и надеяться, что Фатум не успел ничего сделать с его рассудком. Повязки надо было менять
каждый час — они со временем чернели и начинали пахнуть гнилью, — поэтому Хиллеви постоянно оставалась с парнем, продолжая лечение и понемногу возвращая ему нормальный вид. Энью не двигался и почти не дышал — сейчас его сознание находилось в глубоком сне, и вырывать его резко из такого состояния она не хотела.Впереди была темнота — одна только темнота, и Энью не то лежал, не то сидел, не то тянул вперёд руки, хватаясь за пустоту. В ней не было ничего: ни его тела, ни цвета, ни чувствительности. Энью думал, что когда умирают, чувствуют холод, но холода не было тоже. Темнота зудила и чесалась, пытаясь избавиться от самой себя, но чтобы исчезла темнота, нужен был свет, а света не было. Она была подкожным нарывом, находясь повсюду и в одной точке одновременно, и это, наверное, было самое мерзкое ощущение, которое может понять человек — опустошённость. Взгляд метался, пытаясь выцепить что-то одно из цельности, но не было видно ни чего-то конкретного, ни даже самих глаз. В какой-то момент — может, прошла вечность, а может, секунда — сквозь темноту потянулись щупальца. Чёрно-бумажные, чернее, чем сама темнота, горевшие огнём, сжигающие всё вокруг, и вдруг стало неимоверно жарко, задрожали связанные нитками стёкла, разлетелись осколки, и Энью потерялся где-то посередине между пустотой и голодом — бесконечной, ненасытной пламенной пастью. А потом появились глаза — глаза цвета полнолуния — серые, как отшлифованный металл и горячие, как расплавленная заря.
Он очнулся резко, как будто из сна его выкинули силой, с одышкой и бегающими глазами, и почему-то лицо Хиллеви, смотрящее на него, было в тот момент самой успокаивающей вещью в целом мире. И всё-таки это была она, та, которую он так долго искал, и которая, судя по всему, и вытащила его из огня. Из огня… Энью задумался, но мысли путались, наталкиваясь на какие-то пробелы в голове и огибая их, пробегая дальше во времени. Он понял — он забыл что-то важное, что-то самое важное из того разговора. Энью напряг память, но от этого только сильнее заболела голова, и Хиллеви просто молча вернула его в лежачее состояние, игнорируя попытки снова сесть. Далеко, за верхушками гор садилось солнце, бросая последние лучи в открытый полог палатки и слепя и так уставшие глаза. Энью попытался повернуться на бок и закрыть лицо руками, попытался вернуться в удобную и мягкую темноту сна, но Хиллеви снова встряхнула его за плечи и повернула обратно на спину. Состояние было отвратительным, ужаснее некуда, всё болело так, что на всё, кроме этого, было наплевать — и на достоинство, и на поведение, и на совесть, и на всё остальное вместе взятое.
В следующий раз он проснулся днём, когда солнце жарило высоко над горизонтом, а Хиллеви рядом уже не было. Энью сел и подвигал затёкшими руками, сгибая и разгибая пальцы, потом пару раз согнул ноги в коленях, убедившись, что всё на месте и работает стабильно. В первый раз он не удержался и упал, но во второй уже получилось, оперевшись, встать и сделать пару шагов к выходу, прикрывая ладонью глаза. Свет ударил в них неестественно ярко, и стало ужасно приятно от природного тепла, сразу покрывшего кожу, как вода. Справа чернели угли догоревшего костра, рядом лежала стопка сухого хвороста, явно недавно собранного. Энью помимо воли улыбнулся: проблемы всё ещё резали голову, но этот момент — яркость, безмятежность, бьющий в лицо ветер — он на секунду, всего на секунду отмёл все сомнения и беспокойства в сторону, оставив место только для здравого смысла. За палаткой ударилась о камень палка — мужчина в капюшоне, которого он видел ещё в таверне, сидел на поваленном бревне и смотрел вниз, одновременно пытаясь вырисовывать палкой что-то на земле. Энью это было неинтересно, и он, развернувшись, пошёл на слышимый из рощи шум. Первое, что сейчас он обязан был сделать — это поблагодарить и уйти. Энн ждала его, и каждая секунда была на счету.
Хиллеви тренировалась, выбрав самый толстый дуб и молотя по нему по очереди прямыми и боковыми ударами. Разлетались в стороны щепки, усеивая землю светло-коричневым, а она продолжала ударять, разбивая в кровь костяшки и не обращая внимание ни на что другое, включая его. От волновой силы крона тряслась, осыпаясь листьями, пока удары становились всё быстрее и точнее, будто усталости для неё не существовало. Чёрная, без рукавов жилетка оголяла покрытые кровоподтёками, открытые до плеч жилистые руки, и Энью смотрел, как с каждым ударом напрягаются мышцы, передавая энергию вперёд, а кожа стягивается к венам, обнаруживая чёткий рельеф и тренированную гибкость суставов. Наконец, она повернула к нему голову, и движением руки подозвала к себе. Энью заметил, как с костяшек на землю упало несколько красных, перемешанных с потом капель. Хиллеви была воином, и её тело уже было оружием — оружием смертельным, и Энью поёжился от осознания того, что вообще существует настолько ужасающая, но в то же время располагающая аура. Что-то похожее он видел всего дважды: в первый раз он потерял семью, а во второй — чуть не потерял себя. Под ложечкой неприятно засосало: Энью не думал, что когда-то будет бояться настолько сильно, но факт оставался фактом — ему было страшно.
— Рада видеть, что с тобой всё в порядке! — крикнула Хилл, дружелюбно помахав, после чего, нахмурившись, осмотрела свою руку и быстрым движением выдернула из неё особенно большую засевшую в пальце щепку. Захлестала кровь, но она будто не чувствовала боли.
— Спасибо… за спасение… — Энью не знал, почему так бормочет под нос. Может, от смущения, а может — от слишком яркого света звёздных глаз. — Я вам обязан жизнью, поэтому, если могу что-нибудь сделать для вас или вашего спутника…
— Глупости не говори! — звонко рассмеялась Хилл. — В таком состоянии-то? Брось, ничего ты нам не должен.