Вершители Эпох
Шрифт:
— Да, это моё условие.
— Как ты себе это представляешь? — Бог не ответил, только встал и вынул из земли вторую лопату, невесть откуда взявшуюся рядом с ним.
— Можно, я помогу? — он проигнорировал её вопрос, даже не изменившись в лице, но сам факт того, что он попросил у неё разрешения, ввёл Вайесс в ступор. — Я вижу, как это важно для тебя, поэтому спрашиваю.
— Да… — не было смысла отказывать, тем более боль давала о себе знать.
Услышав ответ, он молча достал из-за пояса пистолет, приставив его к своему бедру, и выстрелил в упор, даже не пошевелившись, словно пуля его и не коснулась. Вайесс заворожённо смотрела, как он наступает на больную ногу, даже не замечая боли, как рана протекает на чешую обычной человеческой кровью, как он плавными движениями берёт лопату и всаживает её в заплакавшую мокрой землёй почву, надавливая на острие покалеченной частью. Вайесс поняла, что он показывает ей пример того, чему можно научиться, кем можно стать, и не собиралась уступать. Она чуть ли не вспрыгнула
— Я, наверное, сильно изменилась, или ты помог мне измениться. Твои методы… это нечто, но, думаю, они работают. Мне кажется, что всё не просто так, что я избавилась от чего-то важного и приобрела что-то гораздо важнее, — Бог Пустоши промолчал, продолжая работать, наверное, раздумывая над её словами или просто пропустив большинство мимо ушей.
Пустошь отчаянно сопротивлялась, не желая отдавать ни единого кусочка своей земли, обливая их потоками кипящей воды из протекающего рядом родника, большинство из которой попадала на чёрный костюм, проедая его вместе с кожей, но Вайесс не заметила ни единого мускула, дрогнувшего на бесстрастном лице. Наконец, всё было кончено — даже стараясь не отставать от Бога, она выполнила, может, не больше пятой части работы, но боль, к которой она понемногу начинала привыкать после ужасов иллюзий, теперь не брала верх, как раньше, подавляемая желанием продолжать. Она осторожно подобрала почти живое тело на руки, провела рукой по бледной щеке, откидывая сползшие на лицо локоны назад. Она отдавала её Пустоши, отдавала Храму и Оку, бесконечному космосу, что она видела в глубине того зрачка, и это её ничуть не пугало, наоборот, теперь ей казалось, что для Макри не будет места лучше. Когда дело было сделано, а над насыпанной горкой установлен крест, Вайесс рухнула на землю и стёрла окровавленной рукой застилавший глаза пот со лба.
— Раз это всё было испытанием, как я справилась?
Два сражения
Ночные тени каждый раз приходили словно из ниоткуда, вылезали пылью щелей и прорех в полу, пробирались под простыни, укрывали холодными сквозняками. Казалось, что там, в темноте углов, в складках одеяла и осыпавшегося потолка, в задержках дыхания и бессознательном движении рук и глаз дремлет что-то ненастоящее, притягивающее и внушающее ужас. Это были кошмары — обычные посетители тех, в чьей жизни навсегда исчезло слово «порядок», но для Энью они были необычными. Отголоски магии, возникающие не то от его собственной энергии, не то от колебаний вокруг — невидимые, но, в отличие от порождений ночи, живые — существа с собственной волей, созданные прихотями переплетений силы. То, что нельзя вообразить, жило и множилось наркотиком в глубинах подсознания, принося с собой мертвенно белую стужу, сводящую конечности терновником ненавистного удовольствия, заставляющего рвать кожу на запястьях и вгрызаться в подушку, смягчая поток неконтролируемых ощущений.
Не спать было ещё хуже — пару ночей было можно продержаться, но потом шли галлюцинации — и от них, в отличие от кошмаров, уже никак не избавиться без вмешательства. Поэтому он никогда не путешествовал один, поэтому за учеником всегда присматривает учитель. Мир никогда не давал ничего без платы, не покровительствовал и не помогал, но жестоко наказывал за просчёты и бездумные игры. Магия не была игрой, и Энью на собственном опыте знал, как опасно тягаться в силе с тем, что сильнее самой твёрдой воли.
Она приходила в самое тёмное время, когда шторы закрывали звёзды, а сны — изредка обычные, но чаще порченные — закрывали глаза, путаясь туманом под пальцами свисающей до пола руки. Энью не смотрел, только ощущал, что она одета во что-то белое, такое же, как дневной свет, только слишком материальное и скомканное, слишком яркое для окутавшей его пелены темноты, юрко прятавшейся за мебелью и досками с каждым новым лёгким и твёрдым шагом. Эти движения — они были вымерены до сантиметра сотнями раз, сотнями одинаково ужасных, непереносимых, сводящих с ума часов, тысячами касаний сухого дерева босыми огрубевшими пятками. И для Энью, и для неё это стало ритуалом, негласным правилом которого было забывать каждую ночь, проведённую вместе, как часть рутины, как самое обычное дело. Это была необходимость, правило выживания, в конце концов, обязанность. Но и для него, и для Энн, он знал, на самом деле всё было не так просто, и каждый раз, когда их руки смыкались в замок за спинами друг друга, каждый раз, когда тёплое дыхание обдавало лица, прогоняя холод круговоротом огненного, человеческого тепла тел и обычных объятий, что-то в них менялось, что-то, заставляющее не думать ни о чём, кроме взаимности, когда сны и мысли переплетались в единый клубок из силы и спокойствия, когда желание оберегать, подхлёстываемое уходящим наркотиком, занимало всё свободное пространство.
Она уходила под самый восход, всё так же неслышно ступая лёгкой походкой по поскрипывающим половицам, сменяя, как инструмент, тепло крови на солнечный свет, но даже не видя друг друга, изо дня в день они понимали, что следующей ночью
всё будет так же, и это приносило какое-то по-своему странное счастье, больше похожее на ребячий восторг. Это стало просто привычкой, одной их тех, от которых не хочется отвыкать.***
Энью прикрывал ладонью глаза, понемногу привыкая к режущему их свету и сбрасывая с себя одеяло вместе с остатками ночных кошмаров. Он снова был один — нет, это не тяготило его, просто отдача от тела утром всегда была необычно малой: руки и ноги ещё несколько минут слишком плохо его слушались, но всё сразу же проходило после того, как холодная вода промывала глаза. Наверное, потому что, вопреки всему, он решил ничего не забывать: его чувства — настоящие чувства — не были следствием обычного ритуала.
Обычно за завтраком они никогда не встречались взглядами, словно ничего между ними нет, и не было, словно то, через что они прошли — всего лишь наваждение, морок, от которого нужно избавиться, но в этот раз, уплетая за обе щёки необычно вкусную яичницу, Энн рассмеялась, наблюдая, как он пытается запихнуть в рот несколько кусков одновременно. Это и правда выглядело смешно, но на самом деле смотрелось как нарушение всех правил, которые они для себя поставили, взлом всех запретов, и, похоже, только сейчас они смогли понять, как сильно это их сковывало. Энью улыбнулся в ответ — если бы сейчас он этого не сделал, это означало бы, что им снова придётся замкнуться в себе, снова ограничиться пустыми словами и пустыми поступками, а сейчас, когда они так далеко зашли, преодолев невидимую стену устоев, он не мог этого допустить. Энн была ярким светом, и её смех разлетался по комнате звонкой игрой утренних лучей, разделяя радость со всем миром и с людьми вокруг.
Он знал, что Энн любит утренние прогулки, и с удовольствием наблюдал вместе с учителем, как она наслаждается холодными порывами ветра, подставляет ему лицо и шею и глубоко вдыхает морозный воздух, как будто её удовольствие передавалось и им обоим вместе с атмосферой одиночества и мудрости пустующих улиц. Они шли знакомой дорогой к лесу, петляя и выныривая из-за углов, скрывая своё присутствие от рыскающих патрулей всадников. Левард с интересом рассматривал их обоих, замечая каждое изменение в поведении, но не вмешиваясь, предоставив решать личные вопросы самим. Энью же не мог отвести взгляда от девушки, с которой провёл несколько последних лет, но, похоже, только сейчас пришёл к осознанию того, насколько она для него важна и насколько без неё его жизнь была бы пустой, бесформенной, просто бессмысленной. Он этого не замечал, но именно она была всегда его целью, спасителем и спасённой. Благодаря Энн он не сошёл с ума от кошмаров, не потерялся в бесконтрольной ненависти последних сражений.
Эннелим ему нравилась. Он вряд ли знал до этого, как это — единственное, что его интересовало, был он сам и его достижения, он никогда не мог и подумать о близком общении с кем-то, тем более противоположного пола. Нет, он даже сейчас толком не мог понять, что чувствует. Просто хотелось проводить вместе больше времени, болтать, помогать, когда будет нужно, знать больше всех остальных, и ещё, когда он думал о ней во время работы, учёбы или тренировки, процесс шёл проще и быстрее. Это было простое чувство, обычное для человека, но он не мог описать, осознать его по-настоящему сложную систему для себя. С другой стороны, когда он побеждал, не было ни жалости, ни сострадания — только холодный расчёт и стремление к победе, и эта черта характера даже немного пугала. Он смотрел на неё, наверное, пытаясь в её портрете отыскать объяснение тому, что с ним происходит, и каждый раз встречал только эту милую улыбку, получающую в ответ говорящее само за себя это его глупое выражение лица, не знающего, как реагировать на то, что происходит внутри. С этого дня он начинал сражаться с самим собой за право чувствовать, за возможность испытывать то, что раньше не позволял, и, похоже, он впервые по-настоящему сознательно наслаждался сражением.
Каменный круг привычно отдался теплом в протёртые подошвы, прибавляя сил и прогоняя всю оставшуюся усталость. Энью выискал глазами знакомую надпись, изображающую несколько неровных спиралей — своё место, и осторожно стряхнул ногой налетевшую листву, освобождая место для подготовки. Всё было как тогда, как в первый раз, когда они только познакомились — магия прорезала пальцы, обрызгав кровью выщербленные древние буквы, но Энью никак не мог сосредоточиться: мысли никак не хотели собраться в кучу, разложиться по полочкам и создать одну сильную мотивацию. Перед закрытыми глазами проплывали воспоминания, не желавшие касаться образов настоящего и слишком резонирующие со своевольной энергией, поэтому её никак не получалось поднять выше ногтей, и фаланги начинали болеть от частых разрывов, не собиравших прекращаться.
***
Перед ним стояла на вид хрупкая девчонка лет четырнадцати, с подрезанными до шеи волосами, чтобы не мешались, пожалуй, даже слишком хрупкая для этого места, и потому это маленькое худое тельце очень контрастировало с грубыми оттенками песка и камня учебной арены. Даже достигнув того же возраста, что и он, девочка была в несколько раз меньше, и Энью со своим ужасным контролем эмоций начал бояться, что её здоровье может не выдержать даже вливания силы, не то что его ударов.