Вершители Эпох
Шрифт:
— Отпусти, — она обращалась к невидимому, который стоял за спиной, вливал в неё жизненные силы, твёрдо ставя почти погибшее тело на ноги. — Я уже прошла через это, больше не упаду.
— Так хочешь умереть? — отдался в засохшие гноем раны голос Бога Пустоши.
— Я уже много раз умирала, что изменится на этот? — спорить с тем, что человеческая мысль просто не может постичь, казалось ей забавным. Пули всё ещё мешались внутри, глубоко засев и не давая выйти атмосфере боя.
— Разве так? Ты пока только боишься. Так легко об этом говоришь.
— Я… Что это значит?
— Значит, что я лечил все твои раны, когда ты попадала в передряги. Слишком много внимания обычным иллюзиям — твоим собственным иллюзиям. Хватит врать себе, — его голос стал насмешливее, или Вайесс просто показалось. — Ты просто одна. Ты думаешь не о том, что бросила ты, а о том, что бросили тебя — не помогли, не дали совет или печенье с предсказанием. Ты открывала их всю свою жизнь, читала и демонстративно выбрасывала, но слова оттуда были единственным, за что
— Прекрати… Ты… Чего ты добиваешься?
— Ничего.
— Для чего это всё?
— Просто так. Мне интересно, чего ты сможешь добиться. Чего сможет добиться та, что стёрла в пыль десятки человек, только получив силу, только услышав одно слово, только отзвук, звон кнопки, по которой послушной собаке выдают незаслуженную еду. Ты считаешь себя особенной — и так и есть. Ты выпавшая из механизма проржавевшая деталь, затупившаяся шестерня, мешающая часам идти в такт, ты пыль под ботинками мира, ты игрушка любого потока, податливая, слабая, никчёмная. Тебе страшно от одного звука моего голоса, я слышу, как бешено бьётся твоё прогнившее сердце, как ты пытаешься снова натянуть маску, как вор-домушник, попавшийся в ловушку.
Вперемешку с полившейся с новой силой кровью и брызгая слюной, она изрыгала проклятья, крутясь на застрявших балках и разрывая плечо на ошмётки. Бог её не слушал, игнорировал смертную оболочку, копался в ней и вытаскивал наружу намертво прикреплённое, застывшее внутри, загоравшееся от света, который не должно быть узреть.
— Бешеная собака набросится на руку с едой, ты же — сначала на еду, а потом прокусишь руку. Ты как застрявшая ветка на обочине реки — ни вперёд, ни прочь от течения. Ты не умеешь меняться — только следовать, покоряться, услуживать, только ненавидеть и мстить иллюзиям за свою же ненависть. Ненависть и страх — они руководят тобой, они подчинили тебя, посадили на цепь, заковали руки в кандалы, а мозг — в привычки и стереотипы. Но ты умрёшь — сейчас ли, потом — и не останется ни их, ни тебя. Голод по ощущениям сожрёт тебя заживо, и ты не будешь ничего чувствовать, не будешь чувствовать ни ран извне, ни язв внутри. Природа избавляется от особей, не подходящих системе, она стремится к идеалу, к борьбе между способными бороться. У неё есть путь — проторенный, проложенный тысячами поколений — путь баланса и стремления. Человечество навязало себе иное — оно потакает себе, создавая и разрушая на принципе довольствия, но довольствие не корень идеала, его система строится не обделённых, это её столпы, от которых оно строит мир, уничтожая его. И каждый, такой как ты, внёс лепту в то, что ты наблюдаешь сейчас, умирая на обломках своего бездействия.
— В тебе нет ничего человечного… Пусти! — она попробовала вырваться, но отпустившие руки только сильнее насадили её на балки, вырвав из горла крик.
— Надеюсь, ты ошибаешься.
***
«Я испытала то, что тебе никогда не испытать, слышишь, а, Бог? Ты думаешь, что я боюсь тебя, — но я ещё не боялась по-настоящему. Ты не понимаешь, да… Ты не понимаешь, потому что слишком далеко, потому что у тебя нет инстинктов. Всё, кроме них. Но одна составляющая ломается, — всего одна, и ты уже не тот, кем себя считал. Ты сжигаешь руку на костре и точно так же, не задумываясь, сжигаешь себя. Пустошь породила тебя, она кормит тебя заблудившимися душами, агониями сломанных судеб. Ты говоришь, что я потерялась, но разве ты терял?»
«Ты не чувствуешь боль, ты уже не человек. Ты сдался, я — ещё нет, я пытаюсь, я иду, застреваю, но иду, а ты сидишь и смотришь. Ты можешь только смотреть, потому что Пустошь заставила тебя смотреть. Я видела, кто ты такой — ты её центр, ты и есть она, ты гордишься этим, эта гордость переросла в насмешку над остальными, в самоуверенность, но по-настоящему, получается, кто слабее — я или ты?»
«Ты думаешь, что я такая? Что я чернильное пятно, случайно упавшее с твоего пера, когда ты рисовал что-то красивое. Скажи мне, какая твоя мечта? Расскажи, чтобы я упала к тебе в ноги и молила простить. Готов умереть за неё, как Макри умерла за свою? Ну, молчишь, да? Почему сейчас мне не отвечаешь? Нечего сказать, сволочь, или тебе просто тошно от осознания того, что ты сволочь, а? Ты «оставил» меня в живых, заставил жить, как домашнее животное. Оставил… Ну и зачем, я же сдохну, ты и бровью не поведёшь, а сдохну я скоро…»
«Да я тебя ненавижу, ненавижу больше всего, и я вложу в эту ненависть всё, что у меня осталось, потому что только из-за неё я сейчас иду, только так я, мать твою, жива. И если умру, я умру спокойно, потому что я чувствую их слова на своих губах, я попрощалась, и это ещё одно, в чём я тебя превосхожу — ты не можешь ни умереть, ни попрощаться — тебе попросту не с кем, изгой. Я ненавижу тебя за то, что ты каждый день возвращаешь меня в эту боль, в это отчаяние, и ненавижу себя за то, что я стремлюсь сюда вернуться. Да, я хочу»
«Я и есть кара за мои грехи. И моя ненависть к тебе — она для меня самой, для всего дерьма, которое во мне скопилось. Всё, что я видела — иллюзия. Не иллюзия только я сама, я и правда ошибка. Но ошибки — часть жизни, и если не понимать даже этого, вряд ли можно понять жизнь. По-настоящему,
я… Нет, я не считаю тебя… Ты показал мне что-то за гранью, но грань для меня закрыта. Я сама её закрыла и теперь не знаю, как открыть — пыталась сама, пыталась с помощью — и не вышло. Может, ты тоже этого хочешь? Может, там правда что-то важное и я наконец-то пойму, что я не пустое место?»«Я не могу стать кем-то вроде Макри, я — это я. Слышала, раньше существовала какая-то религия на целый мир, когда он был ещё целый — не твоя? Может, миссия Бога — сделать из средоточия ошибок что-то дельное? В чём смысл? Я должна сама пройти этот путь? Ты не отвечаешь, значит, наверное, так. Тогда я пройду его, я выиграю, я буду каждый раз возвращаться к жизни, осознавать, что жива. Буду настоящей, как ты просишь…»
«Я хочу… научиться…»
***
Тени бродили по пустоте в поисках привычной сети улиц и площадей, бились о несуществующие стены, заходили за невидимые углы и двери. Их больше не было, как и города, где они жили — их тянула туда всего лишь та родственная связь, что многие называют «домом». Тени заплетались, подкашивались, словно пьяные, сбивались с пути и скатывались с барханов, рвались на тени поменьше и снова расходились в стороны, встречая друг друга только чтобы зацепиться, как магниты, серыми клочьями плащей, оторвать куски и смешаться, становясь единым целым из хаоса невзрачных частей. Пустошь уничтожила их, и они стали частью Пустоши — марионетками, которые раньше были людьми. Время от времени они заговаривали, перенося ветром не то слова, не то шелест бумаги, рассказывая безответному миру самые страшные тайны и неисполненные мечты — чужие и свои, на которые не осмелились во время жизни. Нет, они всё ещё были здесь, взаимодействовали, общались, но уже не так, как будто то, что разрушило город, разрушило и их, сломало, попортило грязью и ржавчиной на пепельной одежде, связанной из растекающихся, падающих в песок отрывков воспоминаний.
Вайесс пробиралась по завалам, держась за протекающую, перевязанную всеми оставшимися бинтами рану. Она отказывалась умирать — отказывалась отчаянно, самоотверженно, бесстрастно, и может из-за этого, а может, и по благословению Бога, она продолжала шагать, напарываясь на обломки и падая, цепляясь пальцами, из которых от напряжения чуть ли не вылезали кости, за обломки и осыпавшиеся блоки. Каждый из них был ступенькой, в лестнице, по которой она поднималась к верху, к солнцу, не отгороженному стенами из песка. Постепенно становилось всё темнее, и теперь она уже падала то ли из-за того, что глаза уже не видели, то ли им уже нечего было видеть. Стена из песка словно накренилась волной, погребая под себя изменившиеся бедные кварталы, тонувшие под слоем надвигавшегося забытья. Когда дома изменились, превратившись из металла в пластик, из скованных железом камней в сплетённые из хрупких стеблей ржавчины крыши и стены, теней стало гораздо больше. Они выглядывали из окон пустых пыльных окон пустыми глазами, смотрели из-за подворотен, зацепившись размазанными руками за углы и спадая чёрными каплями на дорогу, вились в воздухе и на крышах домов, бесясь и танцуя последними движениями. Иногда они умирали, зацепившись за провода или схватившись за несуществующее горло, издавая при падении хлюпающий звук и расплываясь чернильной вязкой кровью. Вайесс пару раз наступила на них — «тела» превращались в желе, прилипали к ботинкам, как жвачка, но откатывались обратно, стоило отойти подальше от дымящегося трупа.
В глазах всё перемешивалось. Иногда она замечала цвета, иногда — просто чёрно-белое смешение, а иногда только стук биения сердца. В городе уже было тихо, но слух не улавливал ни единого звука или шороха, словно всё вокруг, кроме её тела, мерно двигающегося в такт ударам, перестало существовать. Как в замедленной съёмке пролетали кадры — шаг, шаг, шаг… Что-то внутри медленно проговаривало какие-то имена, двигая одними губами, пока она обнаруживала себя идущей то здесь, то уже дальше, отключая все функции кроме ходьбы и просто выпадая из реальности, прежде чем снова прийти в себя и продолжить. Впереди лежали те озёра, о которых она рассказывала Макри — девственно чистые, сверкающие воды. Город расплывался, становился оазисом из прохлады и свежести, вода выплёскивалась из берегов, заливая песчаный берег, но этот песок она видела впервые — жёлтый, сыпучий и тёплый. Он засыпался в порванные по бокам ботинки, и Вайесс пошевелила пальцами, разгоняя жар по ступням. Тени уже не были похожи на людей — они выворачивались наизнанку, мешались со своими плащами, превращаясь во что-то мохнатое, шипастое и многолапое. Чёрные шершни плели из остатков домов ульи, сжимая и скручивая материалы, а потом залезали туда и умирали, превращаясь в живительную влагу, стекавшую в озеро. Пустошь создавала их из себя, даря жизнь, как дарит её мать, любящая даже ещё не разумных детей до безумия. Кладбище и то, что лежало в нём, смешалось смерчем с тенями, смешалось с центром природы, становясь послушным блоком в бесконечном небоскрёбе круговорота пустоты и всего, что её наполняет. Ульи манили прозрачностью, свисая с каждого балкона в поле зрения, звали, просили, умоляли только попробовать, только раз оценить их старания, их помощь. Она чувствовала, как трётся о песок пожухлая стёртая до крови кожа, мешающаяся с песком, и даже если не чувствовать боль… Она принимала предложение, брала в свою сотни протянутых, высекающих чёрные искры из воздуха рук, из последних сил сжимала их в благодарности и непокорности судьбе.