Вася
Шрифт:
— И что дальше?!
Мой суп уже почти остыл, но для меня это сейчас значения не имело. Я хотел услышать продолжение.
— И всё, Васёк на том и разошлись. Посмотрел, поблагодарил меня, так сказать, взглядом и убежал. Я вот до сих пор думаю, откуда ж в нашем лесу волк то такой взялся? И ведь больше его и не видел я.
— Ничего себе! А давно это было?
— Дак недавно лет десять назад было, как щас помню, — бодро проговорил дед, жуя хлеб.
Я сидел, смотрел на него, а в уме уже сосчитал, сколько лет деду Егору и поверить не мог. Ведь он выглядел моложе бабушки и бодрым был, ходил шустро, а лет то было больше.
«Может, выдумал всё? Скучно сам же сказал. Как же он такой старый, в лес
— Вот вижу, Василий, не веришь ты деду Егору. Думаешь, брехун дед то? — улыбнулся он, хитро, прищурившись.
Я хотел сказать, что это не так, но он видимо понял. Встал и вышел на улицу. Я сидел и думал, что поступил очень некрасиво, обидел старика. Минут через десять вернулся, в одной руке держал рубаху в мелкий горох, а в другой — здоровый капкан.
— Ничего себе! — только и смог выдавить из себя, ошарашенно поднявшись с места, подойдя к капкану.
— Вот тебе и ничего себе. Вот рубаха, видишь, лоскута не хватает внизу?
— Угу, — проговорил я, изучая рубаху.
— А вот и сам капкан серебряный, но зуб даю, сделан Васёк точно не в наших краях, — проговорил дед, положив его на пол.
Он и, правда, был словно не из нашего мира. Вычищен, блестел от солнечного света, по бокам, где должно было быть крепления соединяющее две части были изображены волчьи головы с раскрытой пастью, а между собой они соединялись цепью.
— Что за мастер делал этот капкан? Как будто бы коллекционный с узорами вот здесь, — с интересом рассматривая его, проговорил я.
— Вот я и сам гадаю все десять лет. Мне кажется, что это не узоры вовсе, а вроде как подпись мастера, — так же изучая, проговорил дед.
— Вполне возможно…. Слушай, дед Егор, а может, он с древних времён здесь лежит ну, ещё задолго до войны? А волк случайно на него наткнулся, — я посмотрел на задумчивого деда.
— Нее Васёк, навряд ли! Я ж этот лес вдоль и поперёк знаю на много километров туда и обратно. Не уж что думаешь, что не заметил бы? Тем более молодым ходил глаз то, как соколиный был, ничего не упускал! А такую бандуру точно бы приметил. Кажется, всё-таки не из наших он мест. И ничего случайно не бывает.
Мне действительно было интересно, откуда такая редкая штука оказалась в нашем лесу. Я подошёл и молча, поднял её.
— Он совсем не тяжёлый, — я искренне удивился.
— Вот то-то и оно, что лёгкий, словно и материал то не наш. Наши бы делали из стальных деталей или ещё какого. Я поднимал настоящие капканы, тяжёлые, увесистые. В общем, Васёк есть над, чем покумекать, — дед Егор почесал задумчиво затылок и посмотрел на меня.
— Ага, посмотрю сегодня в интернете, может где-то и встречу подобное, а сейчас мне пора. Нужно дела доделать, а то мои скоро приедут. Не хочется, чтобы бабушка или родители доделывали что-то за мной, — я улыбнулся.
— Это ты правильно! А что может в виде приятного сюрприза, сходишь в лес по грибы? Твоя бабка их очень любит, да и пирожки с грибами и картошкой у неё получаются всем на объедение, — усмехнулся дед в какой-то задумчивости, словно давно не ел этих пирогов.
— Я бы с радостью. Давно не был в нашем лесу, но ведь не грибник я вовсе, насобираю каких-нибудь поганок, а потом снова в больницу ехать, — мне стало неловко. Я вроде здоровый парень, а простую науку не знаю.
— Ооо Васёк собирать грибы это ж дело не хитрое! Я тебе сейчас покажу, какие смотреть то надо… — с этими словами он принёс с кухонного стола закрытую серую кастрюлю. Открыл крышку и достал целый гриб с коричневой шляпкой.
— Ну вот, смотри, толстая ножка, коричневая вот такая шляпка — выпуклая — это белый, запомнил?
— Так, а можно сфотографировать? Так хотя бы фотка в телефоне будет?
— Ох уж эти ваши сатанинские машины, на память
то чё совсем ужо не надеетесь? — укорительно спросил дед, но увидев моё выражение лица, по-доброму улыбнулся и проговорил:— Ладно, ужо фотографируй, понимаю, что век токой у нас. А вот раньше всё в голове то и держали, и ничего не забывали. А ежели чего вдруг сложное было дак карандашик да блокнотик в кармане, вот сюда и записывали и зарисовки какие делали. Вот смотри, чего покажу-то….
И он пошёл в соседнюю комнату. Я смотрел и удивлялся: то ли я повзрослел, то ли деду Егору стало скучно жить одному. Ведь сколько я здесь жил, никогда особо и не помнил, чтобы он вот так себя вёл: в гости позвал, грибовницей накормил, рассказал жизненную историю и показал интересные находки. Внуков у него не было, и жены тоже. Всю жизнь прожил один. Отец рассказывал, что ему с молодости нравилась наша бабушка, но она вышла замуж за моего деда. А дед Егор преданно хранит к ней свою любовь до сих пор. Видимо, под старость всё-таки одиночество становится ощутимей, и хочется с кем-то говорить и чем-то делиться. Может быть, так легче будет воспринимать свою смерть, что вот я прожил, пусть никого и не нажил себе, а Ваське о своей жизни рассказал. Значит, память обо мне в нём и останется, а он в свою очередь, своим детям расскажет, а те своим.
«М-да…. Вот бы мне так полюбить раз и навсегда, но только чтобы в итоге остаться вместе с любимой… и не оставаться под старость лет одному, не рассказывать соседскому мальчишке свою жизнь…» — подумал я с какой-то грустью, всё это представив. Мои размышления прервал дед, он вынес из комнаты толстую тетрадь ещё тех времён.
— Вот смотри, — открыв где-то ближе к середине страницы, он показал мне раздел с рисунками.
— Ничего себе! — восхитился я, листая страницу за страницей.
Вот нарисованный, словно детской рукой танк, а на следующей странице изба на скамейке сидит женщина, но фигура не чёткая. Вокруг трава растёт, а на коленях будто бы цветы лежат.
— А это кто? Ваша мама или бабушка?
— Это моя мама. Это ты правильно подметил. Мы тогда с поля вернулись, цветов набрали, и чего-то она так запал мне в душу, держа эти цветы, что не выдержал я и нарисовал, как умел. Уж больно хотелось запечатлеть её в памяти вот так, — улыбаясь, посмотрел он.
Все рисунки были карандашными и изредка попадались ручкой. Где — то были быстрые наброски, словно боялись упустить интересные моменты и рисовали быстро, чтобы сохранить образ. А где-то похожие на целые картины, с аккуратно прорисованными деталями. Одним из таких рисунков оказалось небольшое женское зеркальце. Оно было овальное, вставленное в такую рамку из разных мелких цветочков, а серединками этих цветов были цветные камушки. Почему-то оно привлекло моё внимание.
— А это когда-то принадлежало вашей маме или бабушке?
— Нет, это одна из странных находок. Думаю, что его потеряла какая-нибудь гулёна, которая любила смотреться в это зеркальце, — его голос стал серьёзным.
— Почему вы так решили? Снова нашли в лесу?
— Нет, мы тогда с матерью пошли в поле за цветами полевыми. Она любила все эти ромашки, васильки, маки… насобираем их целую охапку, а потом несём в дом. Дак вот в одном из таких мест трава была примята, видно, что кто-то лежал на ней и не один. А зеркальце лежало вот прямо по кромке примятых трав. Видать, забыла его или выпало…, мама и взяла его. Чего, говорит, добру пропадать. Я-то поначалу вроде как даже уговаривал её оставить здесь зеркало, мало ли прибежит, опомнится, что потеряла, а мать не дала этого сделать. Посмотрела на него внимательно, брови её собрались на переносице и строго так сказала: «Нет, Егорушка, хозяйка сюда ужо не вернёться». Откуда вот она об этом знала, до сих пор ума не приложу, но только перечить и расспрашивать не стал.