Утро
Шрифт:
Внезапно к нему шагнул Коба.
– Подними голову выше, добрый старик. Ты был отцом благородного сына. Вот все эти люди, - и он широким жестом указал на похоронную прецессию, друзья Ханлара!
Убитый нуждой и горем, старый крестьянин как будто только сейчас увидел, что тысячи людей пришли отдать Последний долг его сыну. Значит, Ханлар прожил свою короткую жизнь не зря, если завоевал такую любовь!
– Да благословит тебя Аллах за твои слова!
– сказал старик.
Тяжело вздыхая, Гасан молча смотрел на траурное шествие, на открытую могилу, выдолбленную в каменистой желтой земле, на желтые голые холмы,
Взявшись за руки, рабочие образовали цепь вокруг могилы. Ни один из полицейских не смог проникнуть за эту несокрушимую живую ограду.
Стоя у края разверстой могилы, друзья Ханлара клеймили позором тех, кто поднял руку на самоотверженного сына рабочего класса.
И снова тихие слезы заструились по лицу старика. Он не только скорбел о своем молодом, красивом, веселом сыне, который не оставил ему даже внуков. Он гордился сыном, его близостью ко всем этим людям с суровыми лицами, которые пришли сюда, не испугавшись жандармов, не побоявшись ни пристава, ни самого господина полицмейстера.
Вперед вышел Коба. Он стоял без шапки, и вольный апшеронский ветер шевелил его густые черные волосы.
– Нашего дорогого товарища убили презренные наемники капитала. Стреляя в Ханлара, они стреляли в передовых рабочих, которые стараются превратить фабрику, завод, промысел из арены угнетения в арену освобождения... Ханлар нал смертью героя...
– Кто он, этот человек, так любивший Ханлара?
– тихо спросил дядюшка Гасан у Азизбекова.
– Это-учитель твоего сына, - шопотом ответил Азизбеков.
– Он хороший человек. Его слова воспламеняют сердце.
Все теснее смыкалось кольцо людей, окружавших могилу. Люди боялись проронить хоть слово из того, что говорил Сталин. Тот продолжал:
– Мы должны сказать народу во всеуслышание, что в России нет возможности мирным путем добиться освобождения народа, что единственный путь к свободе - это путь всенародной борьбы против царской власти...
Коба говорил все громче, вдохновеннее, все пламеннее призывал бакинских пролетариев бороться за торжество революции, так же самоотверженно, как боролся Ханлар.
Когда гроб с телом Ханлара опускали в могилу, рабочие снова запели траурный марш. Торжественная и суровая мелодия звучала над холмами и летела далеко над спокойными водами Каспия.
Глава двадцать восьмая.
Тюрьма все теснее сближала Байрама с Василием Орловым, и дружба между товарищами по камере крепла, казалось, не по дням, а по часам. Не только однообразное и тусклое прозябание в каменных недрах тюрьмы, соединяло их, а глубокая и сердечная взаимная привязанность. В первые дни совместной жизни Василий Орлов настороженно наблюдал за Байрамом и замечал в нем как будто безотчетную робость и страх за свое будущее. По ночам он слышал тихие вскрики бредившего Байрама и не раз задумывался: а хватит ли у Байрама выдержки, чтобы перенести предстоящие испытания и не выдать товарищей? Но, после того как Байрам так славно отделал наглого тюремщика, Орлов понял, что ошибся в своих опасениях. Теперь он верил Байраму, как самому себе.
Тюремная жизнь между тем текла своим чередом, н обоим им казалось, что они погружены в тусклую, однообразную, серую муть. Минуты тянулись, как часы, короткие осенние дни казались нескончаемо долгими. И эту
тягость и однообразие жизни в неволе не скрадывали ни бесконечные поверки, ни частые вызовы к следователю, ни кратковременные утренние прогулки в каменном мешке тюремного двора.Василий Орлов попросил было у тюремного начальства книги. Не дали.
– Не останется у тебя тогда времени подумать и одуматься!
– сказали ему насмешливо.
Тогда он потребовал карандаш и бумагу. Опять отказали.
– Никаких льгот и поблажек!
– таков был короткий ответ.
От нечего делать, Василий Орлов принялся, как и Байрам, катать бесконечные шарики из хлебного мякиша.
– Зря растрачиваем золотое время, Байрам. А что, если примемся за дело, а?
– За какое?
– Хочу научить тебя грамоте. Что ты на это скажешь?
И обрадованный этой внезапно возникшей у него мыслью, Василий хлопнул Байрама по плечу.
– Но ведь нам не дали ни карандаша, ни бумаги?
– А это что?
– и Василий показал Байраму черный лоснящийся шарик, скатанный из хлебного мякиша.
– Это? Знаю. По-русски называют "хлеб".
– Нет, брат, не в том дело; Я надумал из этой штуковины вылепить буквы. Как в типографии. Годится? Здорово, а? Работает голова у Васьки Орлова?
И Орлов весело засмеялся. Энергичный, деятельный от природы, он больше всего тяготился вынужденным бездельем. А тут жизнь приобретала определенный смысл. Тюремщики надеются, что он в темнице станет ручным, "одумается", а он между тем готовит еще одного борца революции.
Это здорово! Смех у него был жизнерадостный, звонкий. Казалось даже, что он нарочно смеется так громко, чтобы обрадовать арестантов из соседних камер, а заодно разозлить и удивить часовых, бесстрастно шагавших взад и вперед по гулкому тюремному коридору. Насмеявшись вдоволь, Орлов утер рукавом выступившие от смеха слезы и посмотрел на друга веселыми глазами.
– Байрам, - произнес он по складам.
– Раньше всего я научу тебя читать свое имя. Байрам. Ох, и хорошее у тебя имечко! Золото, а не имя.
Но выражение лица Байрама оставалось почему-то замкнутым и пасмурным. Глаза были опущены. Он молчал и никак не откликнулся на предложение товарища.
Не догадываясь о причине внезапно нахлынувшей на Байрама грусти, Орлов ухватил его за локоть.
– Что? Не хочешь учиться? Эх, ты...
– произнес Василий и осуждающе покачал головой.
– Отчего же, очень хочу. Я и маленький был, хотел...
– печально произнес Байрам.
– Не позволяла нужда.
– Ну, так сейчас почему не рад?
– Я рад. Только не надо сначала Байрам. Раньше надо Бахадур.
– Голос Байрама задрожал.
– А кто это Бахадур?
– Сынок мой...
Только теперь Орлов догадался, что угнетало Байрама, понял, как тяжела для товарища разлука с семьей.
Он не догадывался об этом раньше, потому что Байрам никогда не жаловался. Бедняга думал, что так ему легче будет заглушить тоску.
– Ну что ж, - отозвался после некоторого раздумья Орлов.
– Бахадур, так Бахадур. Прекрасное имя. Начнем с него.
– Ловкими пальцами мастерового он отщипнул кусок мякиша и начал его раскатывать.
– Вот она, буква "Б", наконец сказал он, вылепив букву и положив ее на пол перед Байрамом.
– Вот, ощупай ее пальцами и вылепи точно такую же.