Утро
Шрифт:
Заметив, как изменилось лицо Байрама, Мешадибек сделал неопределенный жест, словно хотел извиниться за свое нелепое поведение. Так, по крайней мере, понял это Байрам.
В прошлый раз Мешадибек говорил здесь так уверенно, что если и не все, то во всяком случае добрая половина рабочих стала на что-то надеяться. Но и они, эти доверчивые люди, казалось, убедились за эти дни в тщетности своих ожиданий и разуверились в молодом инженере. "Что проку в пустых посулах?" думали они. И когда Азизбеков пришел во второй раз, рабочие глядели на него уже исподлобья, а многие с откровенной укоризной
Из обещаний Азизбекова многих, и в том числе Байрама, больше всего интересовала прибавка жалованья. По их мнению, с курсами можно было повременить, И теперь, когда Мешадибек снова заговорил о курсах, ни один из рабочих не принял его замечания всерьез. Хотели только услышать, не скажет ли он чего-нибудь о прибавке.
А Мешадибек говорил:
– Не понимаю, что трудного в организации вечерних курсов?
– Он опять, правда очень осторожно, упрекнул дядю в медлительности. Но тут же снова принялся превозносить его.
– У коммерсанта всегда забот полон рот. Наверно, просто не успел. Ну, хорошо... Дадим ему еще несколько дней сроку. Пусть подумает как следует...
Сегодня рабочие провожали Азизбекова не так, как в первый раз. В их взглядах он улавливал холодок и безразличие. Но, очевидно, это нисколько не обескуражило его. "Не беда, - думал он, - если они меня и поругают. Настанет день, и они все поймут. Я даю толчок их мыслям".
Но хитрый Рахимбек раскусил племянника сразу. Узнав, что он вторично посетил завод, дядя встревожился не на шутку. На этот раз он не стал вызывать к себе Мешади, а сам отправился к нему.
"Трудиться меньше на четыре часа, - твердил Рахимбек в гневе, - это все равно что обрушить четыре кувалды на мою седую голову. Нет, я этого так не оставлю! Я должен сейчас же с ним поговорить. Сейчас же..."
В этот час Мешади был дома и возился с сыном. Ребенок только проснулся. Мешадибек взял ребенка из кроватки и унес к себе в кабинет.
Ветер лениво покачивал занавески на распахнутых настежь окнах. Ребенок раскапризничался, не унимался и с каждой минутой кричал все сильнее. Но Мешади ни за что не отдавал его матери. Он так счастливо улыбался, словно гордился тем, что у него такой голосистый сын.
Встревоженная Зулейха-ханум следовала за мужем по пятам и, пытаясь взять и приласкать ребенка, протягивала к нему оголенные по локоть руки. Но Мешади крепко прижимал к себе теплое тельце сына.
– Ничего, Зулейха, ничего!
– говорил он полушутя, полусерьезно.
– Чем больше он будет кричать, тем скорее окрепнут у него легкие.
Зулейха-ханум была нежной, любящей и очень мнительной матерью. Видя, как надрывается малыш, она сама чуть не плакала. Торопливо подбирая растрепавшиеся и упавшие на бледные щеки пряди волос, она молила мужа:
– Ради бога, Мешади, дай мне его... Ты и без того утомлен, а с ним совсем выбьешься из сил. Дай мне надорвется от плача! У тебя здесь сквозняк, он простудится...
Балованный мальчишка орал так, что Мешадибек еле разбирал слова жены. Он остановился посреди комнаты, высоко подбросил и поймал малыша вытянутыми кверху руками. Так он подкинул его несколько раз, но мальчуган продолжал реветь,
Мешадибек
от души смеялся, а молодая жена его хмурилась и страдальчески морщилась.– Не надо, Мешади, не надо так. Уронишь ребенка, убьется! Ты видишь, как он раздражен.
– Она старалась не обидеть мужа.
– И не понимаю, в кого он уродился такой: ни ты не сердитый, ни я...
– Добрый молодец, - весь в дядю, - пошутил Мешадибек и так высоко подкинул ребенка, что у Зулейхи-ханум будто сердце оборвалось. Она невольно вскрикнула. Наконец, муж протянул ей ребенка.
– На, Зулейха, возьми! И в самом деле, он очень сердитый. Как ни стараюсь, не хочет признать меня. Видно, обижен на то, что я так долго задержался в Петербурге.
Зулейха-ханум поскорее взяла ребенка на руки и прижала к себе. Почуяв дыхание матери, малыш мигом, замолк.
Оживленное лицо Мешади вдруг приняло серьезное выражение.
– Я вот о чем хотел потолковать с тобой, Зулейха, - сказал он.
– Не надо так баловать ребят. Пусть растут самостоятельными, крепкими. Пусть с самых ранних лет привыкают к трудностям и неудобствам.
– Азизбеков пристально посмотрел на жену, видимо хотел понять, какое впечатление производят его слова.
– Я заметил, что ты всегда умываешь мальчишку теплой водой, не выносишь его на свежий воздух, не открываешь окна... Ты просто дрожишь над ним...
– А если он вдруг простудится и сляжет?
– Не бойся, Зулейха, не простудится. Пусть закаляется. Разве ты не видела летом, когда мы жили в деревне на даче, как поступают крестьянки? Ведь они, укладывая ребенка спать, подсовывают под пеленки комки сухой глины.
– Ой!
– вскрикнула Зулейха-ханум и резко покачала головой.
– Пусть крестьянки делают, как хотят. На то они и крестьянки. Мне не пристало подражать им. Что я, враг собственному ребенку?
Мешади нахмурился. Однако в следующую минуту он мягко улыбнулся, хотя продолжал говорить серьезно:
– Никто, Зулейха, не враг своему ребенку. Крестьянки любят своих детей не меньше, чем ты. Но суровый быт многому научил их. А когда ребенок лежит на твердом, то тело его крепнет и закаляется с самых малых лет.
Говоря об этом, Азизбеков невольно вспомнил роман Чернышевского "Что делать?" Пожалуй, было нечто общее между Рахметовым, который, ложась спать, подкладывал под себя доску, утыканную гвоздями, и крестьянами-родителями, приучающими детей к их будущей трудной и суровой жизни.
– Нам о многом еще надо поговорить с тобой, Зулейха, - ласково сказал Азизбеков.
Ему хотелось, чтобы дети выросли крепкими и стойкими. Кто знает, что ждет их впереди? Еще в студенческие годы, вступив в. подпольную революционную организацию, он понял всю необходимость не только духовной, но и физической закалки. Как и Рахметов у Чернышевского, он заранее готовил себя ко всякого рода случайностям и превратностям судьбы. Занятия гимнастикой он ввел в систему и, начиная с самых легких физических упражнений, постепенно переходил к самым трудным и сложным. В первое время, когда он только что вернулся из Петербурга, жена и мать, наблюдая за тем как он занимается гимнастикой, ахали и охали от ужаса и удивления.