Тьма
Шрифт:
– Но мы и не…
– В общем, если на этой неделе Серафим или кто из нас начнёт проповедовать, что благодаря нам…
– А что, на этой неделе… опять?
– ухватились за главную мысль ребята.
– Нет!
– поняв, что проболталась, вскрикнула девушка.
– Просто на этой неделе этот… посланник посмотрит, сможем ли мы выполнить его обещание. И поживёт у нас во времянке, - нашла приемлемое объяснение Татьяна.
– Но послушай, может он это… лапшу вешает? С чего нам верить? Пришёл какой-то страшок, поскандалил в церкви, взорвал машину, а теперь условия ставит.
– Он от того. Ему можно верить. Я убедилась.
– Даже так? Интересно, чем он тебя убедил?
–
– Всё! Не верите, наша церковь будет на вашей совести.
– Кстати, вы слышали, как недавно один монастырь разделало? Надо бы посмотреть в Интернете.
Ребята разъехались - завтра служение и не планировалось. Татьяна сказала, что задержится и её отвезёт старый владелец раритета. Отправив вздыхающего Михаила «дела есть дела», она кинулась в интернат. В кабинете завхоза имелся комп с выходом в Интернет. В кабинетах директора и замов тоже, но с завхозом они дружили крепче - помощь оказывали в основном через него. Кроме материальной, конечно. Та шла от пастора и через директора.
Татьяна искала долго. Но кто ищет… Вот они - репортажи о жути в монастыре. Содом. Расплавленные стены. «Сожгу дотла. Расплавлю». Вот они, расплавленные стены. И были погибшие. Вот, некий духовный вождь отец Афанасий выходит из морга. Потрясённое лицо. А рядом вон там, за ним… Господи! Господи!! Господи!!!
– перекрестилась девушка. Уже знакомое ей обожжённое лицо. Не совсем резко. А если так… Да, ошибки не могло быть. И что, что теперь делать? Доверить этому чудовищу детей? Ведь Максима же нет! Обманул? Чем купил? Содержанием записки? Но её мог прочитать, кто угодно. Но зачем? Прокрасться сюда? Глупость. Такой… такой… (как-то не получалось назвать его человеком) прорвётся не дожидаясь её помощи. И потом, зачем бы тогда скандалить, привлекать внимание? И… он там вроде… там будто бы на самом деле содомский грех… - покраснела девушка.
– А здесь, у детей… если он о нашей церкви так, то о детях же ничего…
В общем, Татьяна ждала незнакомца с чувством страха и надежды.
– Пойдёмте. Какие дети самые тяжёлые?
– У нас тут двое парализованных вообще. Они и брошенные.
– Ещё?
– Трое слепых, которые вообще без глазок…
– А какие тяжёлые?
– Нет. К нам сюда ведь привозят, которые не больные. Просто калеки. Безнадёги. А больные умирают в детских больницах.
Незнакомец вдруг остановился и посмотрел на девушку своими странными чёрными глазами.
– Да, конечно… - согласился он после некоторого раздумья.
– Но это потом.
Они зашли в интернат. Ну, не сказать, чтобы он изменился до неузнаваемости. Да, такой запущенности уже не было. Не было грязи. Свежая побелка и покраска. А так… даже полы, вон, старые. Скрипят по- прежнему. Даже рамы, вон…
– Не нравится мне это. Ох, не нравится, - пробурчал Максим, идя полутёмным коридором. Ладно, не до этого. Дежурную няню он усыпил полувзглядом, не останавливаясь. Татьяна только тихонько ахнула. «Вот так и меня, если захочет». От такой власти над собой становилось жутко.
– Где палата этих, без глазок?
– не обратил внимания на переживания девушки Максим.
Когда они вошли, юноша прикинул, как объять этих несчастных одним полем.
– Будем ждать Максима?
– по-своему поняла девушка паузу.
– Вы помните, что нужно делать?
– Разве это забывается? Но когда он придёт?
– Он уже здесь, - улыбнулся Макс, простирая руки в сторону детей.
– Но… Господи… - прошептала девушка, глядя, как начинают светиться загадочным зелёным светом обгорелые руки незнакомца, и струи этого радостного света достигая детей, словно укутывают их. Татьяна
успокоилась, - она видела эти лучи и знала, что они несут детям. Теперь она всматривалась в лицо целителя, как вглядываются на маскарадах в маску незнакомца. А когда сияние начало блекнуть и он, обессиленный, прислонился к стене, помогла пройти ему к стулу - под лунные лучи.– Что же с тобой сделали? Что же с тобой эти сволочи сделали? Нет, что за сволочи это с тобой сделали?
– начала девушка гладить это обезображенное лицо.
– Поняла? Поняла!
– прошептал Максим.
– Не поняла. Узнала!
– девушка нежно вытерла предательскую слезу, скользнувшую из полуопущенных век Максима.
– Как это ты? Я сам себя не узнаю.
– А я вот так вдруг узнала. Когда ты… исцелял, у тебя…
– Те же лучи?
– И лучи тоже… Нет, выражение лица. Знаешь, как… как… ну как у… медвежонка какого… Доброе такое… Чистое… Честное… Жалостливое…
– Ну тоже сравнение нашла. «Медвежонок».
– Да- да. Я и тогда искала. Ты сильный, но добрый и наивный. Но и хитрый. Медвежонок. Или вот ещё…
– Ладно. Договоришься. Пора!
– счастливо улыбаясь, тем не менее,оборвал разговор Максим.
Во втором перерыве девушка села у него ног и заглядывая в лицо повторила:
– Да что же это с тобой сделали? Что же это?
– Кому-то помешал. Нет, я многим помешал…
– А… про кол и там прочие страхи, это для красного словца?
– Нет. Но это, думаю, не они. Хотя… Тут одна девушка замешана.
– Неудивительно. Ты был ещё тот парнишка. То есть… я хотела сказать… спохватилась Татьяна… Ну, не обижайся, обняла она и прижала к груди безобразную теперь голову.
– Да нет. Что ты. Всё правильно. Пойдём.
– Но ты ещё не отдохнул.
– Пойдём - пойдём, время не терпит.
– Обиделся - таки. Ну, не Аполлон ты сейчас, так что? Уже и правду сказать нельзя? Тем более… не навсегда же это?
– Не знаю… Мне надо найти одну девушку. Её на меня натравили, и вот…
– Так чем это она тебя?
– Говорю же, не знаю. Узнаю яд, узнаю противоядие. Ладно, действительно пора. Я должен за пору - тройку дней закончить.
– Но у нас шестьдесят два ребёнка!
– «У нас»! Молодец. Тем более, надо шевелиться. Знаешь, давай все разговоры - до утра. И я теперь… в общем, волоки меня сама. Сможешь?
– Смогу всё смогу.
И дальше они до утра не проронили ни слова. Максим отдавал маленьким страдальцам все без остатка силы - до полной отключки. А девушка затем тянула его бесчувственное тело к окну под лунный свет. Минутное счастье, подаренное ему узнавшей девушкой, минутная жалость к себе почти сразу же растворились болью сострадания к маленьким пациентам. Правда, в отличие от первого раза, не было чувства отчаянной безнадёги, он знал, что исцелит, что даст этим детям счастье полноценной жизни. Не было и той изматывающей боли. И ещё… и ещё он приходил в себя от лёгких прикосновений к лицу тонких и нежных девичьих пальцев. И это тоже возвращало юношу к чему-то потерянному. Пусть даже не любви.
– Ну вот, теперь отоспимся, и ночью - снова в бой, - блаженно растянулся на скрипучем топчане Максим, вернувшись поутру во времянку.
– Да, поспи. Я вечером буду.
– Постой. А ты куда?
– спохватился юноша.
– Ну, ты странный такой. Забыл, что мне в школу? И вообще…
– Да, конечно, из головы вылетело. И школа и «вообще». Езжай, конечно.
– Послушай, Максим. Ну, не лови на слове, ради Бога! И не придирайся. И в старом твоём облике я сказала бы тоже самое. Ты же знаешь, ни с уродом, ни с красавцем я бы тут, на этом топчане не разлеглась.