Чтение онлайн

— Катерина, — сказала дочери Мария Александровна, — одна я не могу. Переезжайте ко мне. Квартира большая.

— Уживешься ли ты с Семеном, мама?

— Чего нам делить? Ближе тебя и Вовочки у меня никого нет...

Володя охотнее матери и отчима переезжал к бабушке. В этой квартире за массивной парадной дверью, украшенной разноцветными стеклами, ему был известен каждый угол, в этом доме жили его друзья. Но именно ему, Владимиру, меньше других пришлось оставаться под этим гостеприимным кровом.

Поздним вечером, когда Вовка, лежа в постели, дочитывал «Трех мушкетеров» Александра Дюма, раздался звонок в дверь.

— Вова,

ты еще не спишь? Открой, — попросила Екатерина Сергеевна.

— Кого это в такой час несет? — спросонок буркнул Ягодкин.

— Здесь проживает Владимир Рывчук? — спросила незнакомая женщина.

— Я Рывчук.

— Вам телеграмма, молодой человек, — почтальонша протянула огрызок карандаша и белый листок бумаги. — Распишитесь, молодой человек. Не забудьте поставить дату и время.

— Какое время?

— Когда телеграмму получили.

— Который же сейчас час?

— Двадцать три пятнадцать, — не глядя на часы, ответила почтальонша, не ведая, что в 23 часа 15 минут для Владимира Рывчука начиналась новая жизнь.

Телеграмма была из Харькова, от отца. Он сообщал, что закончил институт, получил диплом, ждет Вовку, чтобы отправиться в путешествие. Больше года назад, когда Володя приезжал к отцу на каникулы, они проложили на карте маршрут путешествия в боевую юность отца с матерью. Из Харькова они отправятся на поезде в Одессу. Оттуда пешком на Бирзулу, Ново-Украинку, Елизаветград, Знаменку...

Екатерина Сергеевна сидела рядом с сыном и затуманенными от слез глазами глядела на телеграмму, белеющую на красной обложке романа Александра Дюма.

Вовка, не замечая слез матери, оживленно рассказывал о подробностях предстоящего путешествия. Он, то и дело подкрепляя сказанное, с гордостью произносил: «Папа говорил... Папа обещал...» Он не понимал, что ранит сердце матери.

— Теперь я никогда больше не расстанусь с папой. Он обещал, как только кончит институт, получит назначение — возьмет меня к себе. Навсегда! — сказал он восторженно.

— А как же я?

— Чего ты? — не понял сын и, увидев слезы на глазах матери, которая никогда ранее не плакала, с мальчишеской щедростью предложил: — Бери отпуск, мама, езжай с нами. Ведь тебе полагается отпуск!

— Отпуск, пожалуй, дадут, — грустно произнесла Екатерина Сергеевна.

— Вот и хорошо! Папа будет рад. Я знаю, как он будет рад, когда мы втроем...

Екатерина Сергеевна прижала голову сына к груди и, наконец овладев собой, сказала:

— Разбилась жизнь — черепки не соберешь, не склеишь. Поедете, Володя, вы вдвоем с отцом. И пусть вам в дороге светит солнце!

Ветер шлифует лед на Волге, сметает к берегам снег. Ноги в подбитых кожей бурках скользят по гладкой поверхности реки. Спрятав лицо в меховой воротник кожанки, Арсений Александрович Рывчук подставляет колючему ветру спину. Третий год работает он на заводе в приволжском городке, и вот решил побывать в общежитии молодых рабочих.

Пошел пешком той дорогой, которую дважды в день преодолевают они. И ходят не в кожанках, а в ватниках! Не в бурках, а в ботинках. Пока дойдут до цеха — не до работы, отогреться бы! Да, надо обязательно пустить к общежитиям автобус.

Вчера, в последний день ноября, завод выполнил годовой план. Арсений Александрович позвонил наркому и доложил о победе. Серго Орджоникидзе скупо похвалил. Как ни скупа похвала, а все-таки приятно, когда тебя хвалит человек, в чей авторитет безгранично веришь.

После сдачи завода в эксплуатацию два года назад машиностроители не выполняли плана. Объясняли это трудностями роста, освоением нового производства. Нарком, посетив завод, сказал: «Завод у вас новый — порядки старые. Никуда не годные!»

Теперь порядки новые. Но полноценные условия труда рабочим еще не созданы. А в этом тоже скрыты большие резервы, чтобы поднять производительность труда. Если пустить автобус к общежитию, рабочие не будут мерзнуть, а потом отогреваться по полчаса. Они сразу будут приступать к работе.

— Здравствуйте, товарищ директор.

— Здравствуйте, товарищ Орушкин. Вы мне как раз и нужны. Пройдемте в общежитие... Поглядим, как кадры живут, — предложил Рывчук.

— С превеликим удовольствием! Я сам собирался идти к вам по этому вопросу, товарищ директор. Мы и с председателем завкома уже толковали, как устроить, чтобы кадрам поинтереснее в общежитии было.

Задыхаясь от ветра, начальник отдела кадров Захар Иванович Орушкин с энтузиазмом излагает свои планы.

— У общежития разобьем площадку, вокруг высадим каштаны. Как думаете, привьются здесь каштаны? На откосе поставим монументальную скульптуру...

— Зайдем-ка лучше в общежитие!

Снег засыпал крыльцо, через щели в двери запорошил коридор. В первой комнате возле железной «буржуйки» сгруппировались молодые рабочие. Один вслух читает, остальные слушают.

— Здорово, орлы! — гаркнул Орушкин.

— Здравствуйте...

— Пустите нас погреться или как?

— Что-нибудь на заводе случилось? — спросил читавший.

— Это почему же? — в свою очередь, спросил Рывчук.

— А с чего бы за здорово живешь к нам директор и начальник отдела кадров пожаловали?

— За два года, что здесь живем, такого не бывало!

— Ты брось критику разводить! У директора только и делов, что по вашим общежитиям ходить... — Длинная шея Орушкина покраснела, а щеки побледнели.

Как и предполагал Арсений Александрович, общежитие оказалось заброшенным участком заводского хозяйства. В комнатах было холодно, грязно, неуютно. «Ведь я еще год назад просил председателя завкома заняться общежитием», — с досадой подумал Рывчук.

Из общежития шли молча. Когда подходили к заводу, Рывчук зло сказал Орушкину:

— Печки топить надо! Двери утеплить! Душ устроить! А вы о скульптурах думаете!

— Позвольте, газеты пишут: искусство — в быт.

— Не позволю!

Рывчук жестко поговорил и с председателем завкома. Вечером, дома, ему неуютно в жарко натопленных комнатах. Вовка и Владлена играют в «тише едешь — дальше будешь». Обычно Арсений Александрович не прочь поиграть с ребятами, но сегодня игра казалась ему пустым и даже вредным занятием.