Строители
Шрифт:
Я отобрал из своей библиотеки любимые книги и запоем, как когда-то, читал.
Снова, уж в который раз, у меня в гостях мой старый знакомый Мартин Иден.
…Горит керосиновая лампа, освещая тесную, убогую комнату, из кухни проникают запахи стирки, за старым, грубо сколоченным столом он пишет рассказы. Он давно уже не ел досыта, вот-вот он потеряет Руфь, над ним смеются, а он пишет. Это гимн воле, идее, любви к своей работе. Здравствуй, Мартин, живи, Мартин! Ты для меня всегда останешься живым.
Пришла Маринка. Тёшка со всех ног бросается к двери. Некоторое время
— Дядя Витор! (Так она почему-то называет меня — Витор.)
— Я болен, Маринка, ко мне нельзя, ты можешь заразиться.
Она некоторое время рассматривает меня, худенькая милая девочка, и вдруг с детской жестокостью спрашивает:
— А как же Тёшка? Он тоже может заразиться?
— Нет, Маринка, он не заразится. А ты иди, иди.
— Ты не плачь, дядя Витор, я пришлю маму. Хорошо?
— Хорошо.
Звонит телефон, но мне трудно подняться. Я засыпаю. Уже под вечер просыпаюсь и снова берусь за книги. Температура начинает ползти вверх.
…В комнату, звеня шпорами и бряцая длинной шпагой, врывается знаменитый гасконец д’Артаньян. Он почему-то осведомлен о моем знакомстве с мадемуазель Лидией Владимировной и советует не терять времени, не то гвардеец кардинала Сперанский увезет красотку.
— Тебе хорошо, — говорю я раздраженно д’Артаньяну, — в романах совсем другое дело. Вот смотри: я заболел, прикреплен к той же поликлинике, где консультирует мадемуазель Лидия Владимировна, чего еще нужно? Конечно, в романе она бы давно меня посетила. А в жизни?.. Прибегает другая врачиха.
— Это все ерунда! — кричит мушкетер, он вскакивает и бегает по комнате, его длинная шпага волочится по полу. — Мы, гасконцы, признаем только напор! Вперед!.. Мои друзья внизу — Атос, Портос и Арамис, хочешь, я их вызову?
— Пожалуйста, не нужно, — строго говорю я, — у меня всего одна бутылка вина. И еще прошу, подбери, пожалуйста, шпагу, а то она весь лак на паркете испортит.
Д’Артаньян насмешливо улыбается, на прощание снимает шляпу с огромным пером и так ею размахивает, что Тёшка от испуга забирается на шкаф.
— Сто чертей! — гремит он. — У тебя красотку уводят, а ты о паркете!..
…Неслышной походкой, в белом, расшитом золотом мундире подходит князь Андрей Болконский.
Я хочу подняться. Но он жестом приказывает мне лежать. Он останавливается посередине комнаты и, печально улыбаясь, говорит:
— Я хотел вас спросить, почему вы начали читать со сцены бала?
— Она мне очень нравится.
— Мне тоже, — тихо говорит князь Андрей. — А вся эта грустная история моего разрыва с Наташей… или вы считаете, что я неправильно поступил?
— Правильно! И мне однажды пришлось так поступить. Только ее звали не Наташа.
— Лидия Владимировна? (Он почему-то знает.)
— Нет. Ее зовут Вика…
Но князю Андрею пришлось уйти, потому что влетела Мария Александровна и тоном, не терпящим возражений, приказала прекратить чтение. Она отобрала у меня все книги, поставила градусник, а когда я забормотал было о заразности моей болезни, холодно возразила, что эти сказки
я могу рассказывать Маринке и Тёшке.Мое безусловное подчинение ей не очень понравилось (что за жизнь, если не с кем поспорить!).
Она вызвала мужа и Вову. Вова прибыл немедленно в сопровождении щенка Лёшки, он давно уже хотел познакомить его с котом. Очевидно, Лёшка и Тёшка ничего не знали о научном труде, трактующем возможность сосуществования кошек и собак, они подняли в квартире страшный переполох.
— Вот видишь, — сказала Мария Александровна мужу, который, запыхавшись, пришел в сопровождении Маринки, — теперь, надеюсь, ты понимаешь, почему я поставила условие об одном животном?
— Да, Машенька! — опасливо отозвался глава семейства.
Сейчас у Марии Александровны оказалось большое поле деятельности. Она послала Вову вместе с Лёшкой в магазин за курицей. На мое робкое замечание, что деньги лежат на столе, она ледяным тоном заявила, что впоследствии подаст мне счет; мужу она приказала немедленно достать яблочный сок; Тёшку предупредила, что, если он не успокоится, она выкинет его в окно (высокомерный Тёшка в ее присутствии превратился в маленького котенка); Маринка по ее поручению помчалась за кастрюлей. Я еще раз (в последний) попробовал вмешаться и сказал, что на плите стоит кастрюля, но Мария Александровна даже бровью не повела.
Когда все были разосланы с поручениями, она немного успокоилась, но минут через пять снова начала томиться. Подошла к письменному столу и, несмотря на мои робкие просьбы, сложила все бумаги, специально рассортированные для работы, в одну стопку. Потом испытующим взором окинула комнату. Я с ужасом подумал, что вот сейчас она начнет по-своему переставлять мебель, но тут зазвонил телефон.
Каждый из моих сослуживцев, товарищей и знакомых получил от нее по заслугам. Секретарю треста, которая сказала, что сейчас будет говорить Леонид Леонидович, она ответила:
— Пожалуйста, хоть Председатель Верховного Совета, но у больного высокая температура, и я не могу разрешить ему подняться.
Очевидно, Неонелина спросила, кто отвечает, потому что Мария Александровна холодно сказала, что это не имеет значения, но если в тресте очень хотят знать, то у телефона Пшеничникова, и тут же повесила трубку.
Снова телефонный звонок (это Аркадий хотел заехать за мной на машине, он взял билеты в консерваторию). Ну и получил он! Я с удовольствием установил, что Аркадий, бравший верх в наших спорах, тут безоговорочно капитулировал.
…Вика всегда звонила по вторникам.
— Кто такая Вика? — закрыв трубку рукой, строго спросила меня Мария Александровна.
— Это не важно. Пожалуйста, скажите, что все по-прежнему.
Мария Александровна сказала:
— Виктор Константинович болен. Он просил вам передать, что все по-прежнему… Она хочет приехать.
— Нет.
— Он говорит «нет»… Она очень просит.
— Нет.
— Какой вы, однако, злой!.. Нельзя, Вика!
Первыми примчались Вова и Лёшка. Они принесли большую курицу, обернутую в очень красивую прозрачную бумагу, и тут же умчались с другим поручением.