Строители
Шрифт:
— Зачем вы это сделали? — плача, кричал я. — Зачем?.. Зачем?..
Я все сильнее рыдал. В этом взрыве, наверное, сказалось и одинокое трудное детство, и жалобные вздохи хозяйки, которая приютила меня, а сейчас не знает, как от меня избавиться.
— Ну что ты, Виктор! — смущенно говорил хозяин. — Неужели ты взаправду мог подумать, что я возьму у тебя деньги на телевизор?
Вошла Мария Васильевна.
— Ты в другой раз, Андрей, так с ребенком не шути, — вдруг впервые за все время строго сказала она мужу.
Она подошла ко мне, жалостливо, тепло обняла:
— Ничего,
Она увела меня на кухню, что-то успокаивающе говорила. И от ее первой искренней ласки, от уюта маленькой чистой кухни, в которой, побулькивая, варился в кастрюле суп, от всей этой домовитости мне становилось легче, но слезы из моих глаз непроизвольно падали на ее руки.
— Ничего, ничего, Витенька, будет все хорошо, вот увидишь. Ничего, что ты одинешенький… Ты еще всем покажешь… Ты знаешь, какой ты?! Мне бы сына такого… сына. — И вдруг она сама заплакала, судорожно гладя мою голову большой темной рукой.
Много ночей потом мне еще снился телевизор. Не мог я никак успокоиться.
Миша, когда узнал эту историю, пришел к хозяину.
— Тебе чего? — спросил тот.
— Молодец вы, Андрей Васильевич, — похвалил Миша. — Я думал, жмот вы, а вы, оказывается… Вот! — Он поставил на стул бутылку и начал разворачивать пакет с закусками.
— Ты колбасу убери, не в пивную пришел, а в дом! — приказал хозяин. — Мария! — крикнул — он. — Накрой на стол. А выпить с тобой, как тебя… Мишка, кажется? — выпью. Виктор тебя хвалит.
Прораб Иван Петрович дулся на меня. По наивности я думал: сердится он потому, что я так ловко ответил ему о двухстах миллионах.
Только много позднее понял я наконец, что имел в виду Иван Петрович, когда спрашивал: «А что будет, если все люди начнут крутить восьмерки?»
Дня через два после истории с телевизором я шел по улице. Ко мне подбежала Вика.
— Пойдем же! — схватила меня за руку. — Тебя зовет мама.
Я отказался, но нам навстречу уже шла молодая женщина с портфелем.
— Здравствуй, Витя!
— Здравствуйте.
— Почему ты у нас не был на именинах Вики? — Она пристально посмотрела на меня, потом добавила, опустив глаза: — Ты для нас был бы желанным гостем в любом костюме… Вика была очень нетактична, и ты извини нас.
— У меня есть новый костюм, — с вызовом ответил я. — Я просто был занят.
Я не смотрел на Викину маму, хватит мне этих сочувственных разговоров. Лучше уж, как Марья Васильевна, — прямо. И вообще, я решил вот сейчас твердо: уйду из школы, буду работать.
…Позже, обязательно в новом костюме, который купил мне Андрей Васильевич, я часто заходил к Вике, но ни разу за все время не посмотрел Викиной маме в глаза. Она, очевидно, понимала мои чувства, ни о чем не расспрашивала, редко приглашала к столу. Но потом я узнал, что она познакомилась с Мишей, Андреем Васильевичем и Марией Васильевной, с прорабом. Что-то они вместе решали.
— Эх ты, парень, парень, заболел! — укоряет меня Иван Петрович. — Лупить тебя некому.
— Да, да, Иван Петрович! Некому…
И вот уже рядом с прорабом склонились
над кроватью все, кто мне помогал… Их много. Что перед ними Костромин, Самородок.— Держись, Виктор! — говорят они. — Ты же знаешь…
— Да-да, я знаю. Я буду держаться…
Глава седьмая
Замкнулся ли круг?
Только на пятый день я заставил себя подняться и поехать на работу.
Но уже в вагоне метро я почувствовал себя лучше. Может быть, это сотни людей, торопящихся на работу, жадно глотающих новости из газет или наспех перечитывающих конспекты лекций в утренней давке, — может быть, это они отдали мне частицу своей энергии. Уже в начале перехода — а было только семь часов, спешить мне было некуда — я вместе со всеми перешел на рысь, а у финиша мчался вовсю.
— Виктор Константинович, а-ха-ха! — радостно рассмеялась секретарша. Она встала и протянула мне руку. — Вы знаете… Вы знаете… — Она, видно, хотела сказать что-то значительное, наморщила лоб, но не нашлась и упавшим голосом повторила свою стандартную фразу: — Вас спрашивал Леонид Леонидович.
— Здравствуйте, Неонелина.
Она вышла из-за стола и предстала передо мной в бархатных брючках с широчайшими клешами.
— Ключ, пожалуйста, — попросил я, несколько подавленный необычным нарядом. Особенно меня смущал цвет ее брюк — голубой.
— Ваш кабинет сейчас тут. — Она открыла дверь кабинета Костромина и, исправно подметая комнату клешами, вернулась к столу.
Я вошел. Старый шкаф с многочисленными башенками, стол, черные кресла-ловушки были вынесены, только картина с треугольной дыркой осталась висеть…
На столе лежал длинный список людей, которые настоятельно просили меня позвонить. Несколько раз в списке значился директор растворного завода Туров. Я очень удивился; хотя о растворе все говорили, до сих пор мало кто из строителей мог похвалиться, что разговаривал лично с директором. В конце концов к нему перестали звонить, решив, что директор — мифическое существо, а существуют только диспетчеры завода.
— Слушайте, дорогой товарищ, — сказал мне Туров, когда я вызвал его к телефону, — что ж это вы! Так красиво говорили на техсовете о растворе! А известно ли вам, что мы ввели ночные смены на заводе, а ваши стройки отказываются от раствора. Известно?
— Нет, не известно.
— Почему?
Мне не хотелось говорить о своей болезни. Я сказал, что выясню и позвоню ему.
— Ну что ж, выясняйте. Но имейте в виду, еще один отказ, и я, дорогой товарищ, ликвидирую на заводе ночные смены, ясно?
— Ясно.
Он смягчился:
— Понимаю, как говорят, руки не дошли, а разве у вас нет диспетчеризации?
— Нет.
— Ну, тогда ничего не выйдет. Ничего, дорогой товарищ!
— Я понимаю. Дайте нам все же время, — попросил я. — Введем диспетчеризацию.
Он промолчал. Потом медленно произнес:
— Это уже деловой разговор. Я хочу на вашем тресте отработать поставку раствора ночью. Рано или поздно спохватятся и другие тресты… Вот так, дорогой товарищ! Вот так!.. И запишите мой прямой телефон. Звоните, когда нужно будет.