Строители
Шрифт:
— Хожу.
Читашвили Пристально посмотрел на меня:
— Для тебя сделаю…
— Спасибо, — сказал я.
Читашвили вдруг снова закричал:
— Спасибо! Зачем говоришь спасибо? Ты больной человек, приехал к нам лечиться, а ходишь на стройку, помогаешь нам, зачем говоришь спасибо?.. Думаешь, Читашвили ничего не знает, ничего не понимает! Читашвили… — Он очень разволновался.
Когда мы уезжали, Читашвили долго тряс мою руку. И я, Николай Николаевич Скиридов, на пятьдесят четвертом году жизни узнал, что становлюсь совладельцем завода железобетонных изделий.
А теперь, Виктор, отвечу
Сперанский — врач лет тридцати, высокий, полный, с широкими покатыми плечами. У него рыжеватые редкие волосы. Он умен. Кажется, весьма сильно влюблен в Лидию Владимировну.
Хотя, как ты сам понимаешь, я — за тебя, должен признать, что он симпатичен.
В прошлом письме я не написал тебе, как реагировала Л.В. на твою записку. Она величественно (именно так, Виктор, — величественно) встала и, глядя на меня строго и холодно (вечно я отдуваюсь за тебя, Виктор!), приказала с постели не вставать и принимать дополнительно целую кучу лекарств…
Потом она кивнула мне, нежно (подчеркнуто нежно, Виктор!) взяла за руку Сперанского и сказала:
— Передайте вашему Виктору, что Сперанский всегда говорит интересные вещи. А у него, у вашего Виктора, в голове одни «нулевые циклы» — так у вас говорят? Вы слышите! — прикрикнула она. — Так и передайте!
Вот такие дела, дружище.
Чертежи бетонной установки я получил, но с пневматической подачей бетона у нас ничего не получается. Слушай, Виктор, вышли мне наложенным платежом, в пакете, своего изобретателя. А?
…Дописываю письмо уже вечером. Скажи, Виктор, а может быть, я себя обманываю? Ну, сэкономил труд десятка арматурщиков на маленькой захудаленькой стройке. А может быть, я далеко от настоящего дела, в своем санатории, просто у разбитого корыта?
Тяжело бывает вечерами, Виктор. Когда в десять вечера в санатории тушится свет, я еще долго сижу на балконе. Где-то играет музыка, слышится смех отдыхающих. Я думаю, что вот кончится их срок отдыха и они вернутся на работу, может быть даже в Москву. Если бы ты знал, как мне хочется расстаться с чудесным ярким Крымом и вернуться домой в Москву.
Николай Николаевич.
Из Москвы.
От Мурышкина.
Крым Санаторий № 47 Скиридову
Прибываю десятого консультации установки пневмобетона.
Мурышкин.
Глава шестая
Детство
Я заболел. Весь день глотал пилюли, которые мне оставил сердобольный врач. Пилюли сбивали температуру, но забирали последние силы.
Ночью температура быстро карабкалась вверх. Ночью продолжался технический совет, но на этот раз я был всесилен, — ведь у меня появились специальные очки. Стоит их надеть, и я могу читать мысли выступающих.
Снова величественно говорит Костромин: «К нам в трест пришел молодой инженер…», но теперь в его глазах бегут огненные буквы, точь-в-точь как на доме «Известий»:
«Я те…бя ски…ну… Я те…бя ски…ну…»
Держа карандаш вертикально перед ртом, беззубо
бубнит Мякишев: «В тресте не нужны революции, нужно, засучив рукава…», а в глазах: «Черт вас знает, кто прав. С Костроминым все же спокойнее…»Только в глаза управляющего я никак не мог заглянуть, он все время отворачивался. Я быстро переходил с места на место, и наконец мы завертелись в дикой карусели, от которой, казалось, вот-вот развалится голова…
Текли тягучие ночные часы. Ко мне приходил большой человек со стертыми чертами лица. Он садился около меня и убежденно говорил:
— Вы же деловой человек, Виктор Константинович.
— Да-да, конечно, деловой, — бормотал я.
— Для вас же «нулевой цикл» важнее Лидии Владимировны.
Тут я хотел возразить, но он показывал мне письмо:
— Смотрите, это ваше письмо.
Я видел записку, которую сам написал Лидии Владимировне, и сдавался:
— Да-да, «нулевой цикл» для меня важнее.
…Стало светать, по комнате недовольно кружил кот Тёшка. Он всегда на рассвете испытывал сильный голод и будил меня вежливым попискиванием, совсем не похожим на мяуканье.
Кот Тёшка оставлен мне прежними жильцами квартиры. Дело в том, что на их семейном совете (я там присутствовал с правом совещательного голоса) большинством голосов было принято решение удовлетворить просьбу двенадцатилетнего сына Вовы о включении в состав семьи щенка Лёшки. Но Мария Александровна — строгая жена и мать — твердо заявила, что в новой квартире и одного животного вполне достаточно.
Немедленно ударилась в плач Мариночка (семилетняя дочь) — она не соглашалась расстаться с котом, не понимая, чем Лёшка лучше Тёшки.
Глава семьи, он же председатель семейного совета Григорий Матвеевич, научный сотрудник какого-то института, занял сначала соглашательскую позицию: поддакивал жене, сыну и одновременно намекал, что, вообще говоря, научно доказана возможность сосуществования кошки и собаки. Но под давлением Марии Александровны тоже начал уговаривать Маринку не брать с собой Тёшку, ссылаясь опять-таки на научные данные, что кошка больше привыкает к помещению, чем к хозяевам.
Меня спросили только для формы, конечно, — всем и так было ясно, что Тёшка, прожив в квартире три года, имеет право на жилплощадь.
Короче, Тёшка остался. Он вел себя так, будто я у него проживаю в квартирантах. Маринка получила ключ от квартиры, приходила к коту после школы, а иногда и вечером, чтобы уладить конфликты, довольно часто возникающие у меня с Тёшкой.
…Я с трудом поднялся, налил полное блюдце молока, но Тёшка, понюхав его, оскорбленно фыркнул и отошел. Он посмотрел на меня, и я без волшебных очков читал в его глазах укор: «Кто же дает молоко взрослому коту?»
Приходила полненькая, домовитая женщина-врач, она ловко вытаскивала из портфеля свой инвентарь, быстро прослушивала меня и тут же поднималась.
— Мне еще сегодня двенадцать больных посетить, а потом прием, — говорила она не то виновато, не то горделиво.
— Слушайте, а у вас есть кого послать за лекарством? — спрашивала она уже на ходу.
— Конечно, — говорил я.
— А то смотрите, я могу… — Она, пряча глаза, убегала.
Что она могла? Мы оба хорошо знали, что в том темпе, в котором она работала, не до услуг больному.