Смерть и солнце
Шрифт:
Единственное, что сказала опекунша по поводу его смерти - "Наконец-то отмучался, бедный калека. Для него так будет лучше". Айя тогда промолчала - ей казалось, что, если она откроет рот или хотя бы шевельнется, то не выдержит и вцепится Корове в горло. На смену ее прежней полудетской злости пришло давящее чувство настоящей ненависти. Она перестала спорить с опекуншей и, не пререкаясь, выполняла все ее распоряжения. Корова, кажется, была довольна - своевольная девчонка стала просто шелковой и разговаривала с "тетей", скромно глядя в пол. А Айя просто-напросто боялась, что, если Корова лишний раз посмотрит в глаза "племяннице" - она поймет, до какой степени та ее ненавидит.
Как бы там ни было, в ту зиму Айя сделалась единственной наследницей парусной лодки, дома и клочка земли на берегу - словом, всего того, чем когда-то владел ее отец. До совершеннолетия ей оставалось еще три весны, но Айя скоро поняла, что просто подождать три года и избавиться от опекунши не получится. В их доме, который казался ей таким пустым и ненавистным после смерти Хейна, появился сын Коровы - уже совсем взрослый парень с масляными глазками, не
Оставаться на ближайших островах было нельзя - рыбацкие деревни слишком маленькие, и там не привыкли к чужакам. К тому же, если летом одиночка еще можно как-то свести концы с концами, питаясь моллюсками и чаячьими яйцами, то зиму ей никак не пережить. Либо ее разыщут и вернут Корове, либо она попросту умрет от голода или замерзнет насмерть - вероятнее всего, еще до первых настоящих холодов. Пришлось рискнуть. Айя пробралась на провонявшее ворванью судно, направлявшееся, как она впоследствии узнала, к Ближним островам. Она едва не задохнулась в тесном трюме, а ее одежда, волосы и руки еще несколько недель хранили тошнотворный запах прогорклого жира, но начало новой жизни было положено. На Филисе ей удалось накинуть себе год и поступить юнгой на "Счастливчик", промышлявший контрабандой. Айя всегда была рослой и легко сошла за тринадцатилетнего мальчишку. Она только не учла, как трудно будет притворяться парнем на маленьком корабле, где все круглыми сутками находятся друг у друга на глазах. Ей удалось сохранить свой секрет только два дня, а потом ее разоблачили и за шиворот приволокли в каюту капитана. Тот пообещал, что вышвырнет "соплячку" с корабля на первой же стоянке. О положенной юнге плате никто не упоминал, хотя остаток путешествия ей пришлось вкалывать никак не меньше, чем впервые дни, да еще получать за это колотушки и поток отборной брани. Как она поняла впоследствии, ей еще очень повезло - в то время она была плоской, как доска, и по-мальчишески угловатой, и это обстоятельство ее спасло. Успей она к тому моменту хоть немного округлиться, ее бы наверняка пустили по рукам, а так контрабандисты знай себе трепались о ближайшей гавани и о грудастых девках из Веселого квартала, проявляя к ней не больше интереса, чем если бы она была крысой или тараканом. Высадили Айю в Алой гавани, нисколько не заботясь, что она не знает и десятка слов на аэлинге, на котором говорили в имперской столице.
Следующие несколько лет были самыми трудными в ее жизни. Айя побиралась, воровала, присматривала за коптильнями с рыбой, пока их хозяева уходили в гавань пропустить по кружке пива, или продавала собранных на берегу моллюсков толстым горожанкам и матросам с заходивших в гавань кораблей. Если ей удавалось стащить что-то ценное, она несла это трактирщику по кличке Слепень - он как будто бы жалел ее, во всяком случае, всегда давал бОльшую цену, чем другие перекупщики. Волосы ей пришлось обрезать прямо у затылка - чтобы проще было выдавать себя за парня, и чтобы не заводились вши. К пятнадцати годам Айя умела виртуозно мухлевать в пинтар, метать ножи и ценить человеческую жизнь ровно настолько, насколько она того заслуживала. Как-то раз она наткнулась в гавани на капитана ненавистного "Счастливчика". Она тихонько шла за ним, пока они не оказались в подходящем переулке, а потом хладнокровно саданула его кастетом по виску и, даже не пытаясь выяснить, убит он или просто оглушен, забрала туго набитый кошелек контрабандиста и вынула из его окровавленного уха тонкую сережку с изумрудом. Ей уже приходилось поступать подобным образом с торговцами, которые не сделали ей ровным счетом ничего плохого - тем меньше оснований было щадить человека, к которому у нее имелся личный счет. Если она о чем-нибудь и жалела, так это о том, что на месте контрабандиста не оказалась Корова. Когда в гавань заходили снекки с Дальних островов, Айя всегда расспрашивала, нет ли среди моряков кого-то с острова Зеленых скал. Как правило, ей отвечали отрицательно, но один раз она все-таки встретила земляка. Тот рассказал, что ее опекунша умерла от грудной жабы. Айю это очень огорчило - она-то успела сочинить не меньше дюжины различных планов мести, которые после смерти "тетушки" сделались совершенно бесполезными. Но, с другой стороны, теперь можно было выкинуть Корову и все связанное с ней из головы и думать исключительно о будущем.
К тому моменту, как Айе исполнилось шестнадцать, даже безрукавка и широкая рубаха уже не скрывали ее округлившуюся грудь, так что в порту на нее начали поглядывать со вполне определенным интересом. У девушки, живущей в Алой гавани, не так уж много шансов не дойти до положения трактирной шлюхи, но Айе в очередной раз повезло. Ее первого любовника звали Фирен. Он был родом с Томейна и считался одним из самых удачливых пиратов в Неспящем заливе. А еще - он был до изумления хорош собой. В первый раз увидев Фера, она прямо-таки замерла с полуоткрытым ртом, немало рассмешив этим самолюбивого пирата. Правда, потом Айя поняла, что кроме этой красоты и редкостной самоуверенности ее любовник ничем особенным похвастаться не мог. Но надо отдать ему должное - именно
этот человек ввел ее в Береговое братство, и тем самым раз и навсегда определил ее дальнейшую судьбу. А еще - среди всех мужчин, когда-либо деливших с ней постель, Фер был единственным, в кого она действительно влюбилась. Потом-то она уже не позволяла себе такой дурости.…По крайней мере, до недавних пор. Пока однажды ночью не заметила, что уже несколько минут разглядывает спящего с ней рядом Ирема с той же нелепой горделивой нежностью, с которой на нее саму когда-то смотрел Энно.
Ей всегда нравилось расслабленное, непривычно спокойное лицо спящего коадъютора, и светлая кожа, казавшаяся красноватой в свете догорающего очага, и его тело - мускулистое и вместе с тем по-юношески гибкое. Но в тот момент она не просто любовалась рыцарем - нет, она чувствовала себя удивительно счастливой от сознания, что ему было хорошо, и на его лице написано нехарактерное для каларийца чувство умиротворения. Поняв, что это может означать, Айя негромко хмыкнула и передвинулась поближе к Ирему. Странное дело - осознание того, что она окончательно влюбилась в коадъютора, нисколько не обескуражило ее, как будто в глубине души она знала об этом уже много месяцев. Айя пристроила голову у каларийца на плече, вдохнула хорошо знакомый запах его кожи и насмешливо подумала, что прошлым летом заключила далеко не самую плохую сделку в своей жизни.
Но теперь новые корабли, которые ей обещал сэр Ирем, были достроены, и по тому же договору ей следовало бы отправиться на остров Рэн и занять знаменитую Серую крепость, более известную как форт Эбер.
Айя была не прочь узнать, что думает сам коадъютор о ее скором отъезде, но мессера Ирема, казалось, занимали только заговорщики.
И тем не менее, Рикс с Нойе явно направлялись именно к "Крылотому". Дойдя до корабля, они остановились. Айя поняла, что Альбатрос хочет подняться на корабль вместе с Риксом - а тот настаивает, чтобы Нойе ждал его на берегу. Последнее ничуть не удивило Королеву. Энониец часто бывал в "Морском петухе" и знал о напряженных отношениях между командой "Зимородка" и дружинниками Айи. Люди Королевы всегда презирали тех островитян, которые по своей воле шли служить дан-Энриксам. А Нойе и его товарищи не могли выйти в море, пока "Зимородок" не починят и не оснастят к новому плаванию, и мучавшихся от безделья моряков буквально выводило из себя, что лучший корабел в столице тратит свое время на "задрипанных пиратов". Результатом этой обоюдной неприязни становились постоянные стычки в прилегавших к гавани кварталах и более-менее остроумные издевки над противниками. К счастью, и те и другие понимали, что им так или иначе придется сталкиваться со вчерашними врагами в одних и тех же тавернах и ходить по одним улицам, поэтому дело не шло дальше поломанных столов и мордобоя при игре в пинтар, на который Айя с Датисом предпочитали закрывать глаза. Надо же дать ребятам как-то спустить пар… И, в любом случае, лучше десяток мелких стычек, чем длительный мир, после которого скопившееся недовольство выплеснется в крупной драке с поножовщиной. В последнее время Айе даже начало казаться, что вражда между двумя командами пошла на спад.
И все же, вздумай Нойе подняться на палубу "Крылатого", дело неминуемо закончилось бы новой потасовкой. Айя тихо хмыкнула. Смелости рыжему было не занимать, иначе он бы вообще не притащился в порт вместе с "дан-Энриксом". Нойе бурно жестикулировал, отстаивая свою правоту, но энониец непреклонно качал головой. Айя не сомневалась, что решающее слово в споре будет за южанином - хотя он был намного младше Нойе, достаточно было понаблюдать за ними несколько минут, чтобы понять, кто именно верховодит в этой компании. Довольно скоро Нойе в самом деле отошел от корабля, а Крикс пружинисто взбежал по сходням.
Айя с некоторым удивлением отметила, что она рада его видеть - и невольно улыбнулась, вспомнив раздражение, которое южанин вызывал у нее в первые недели их знакомства.
За прошедший год волчонок вырос, и, пожалуй, успел превратиться в молодого волка. Наблюдая за тем, как он идет по палубе, Айя подумала, что прозвище пришлось южанину к лицу. Рикс в самом деле был красив особой, сумеречной волчьей красотой, которая должна была неотразимо действовать на впечатлительных девиц.
Когда "дан-Энрикс" подошел поближе, Айя отметила, что на лице "дан-Энрикса" застыло странное задумчивое выражение, как будто бы южанина все время беспокоила какая-то важная мысль.
– Ты что, влюбился?..
– спросила она бесцеремонно, когда энониец подошел поближе - Или, может быть, кого-нибудь убил? На тебе лица нет.
Энониец вздрогнул.
– Так заметно?..
– Очень, - подтвердила Айя, но, увидев, как окаменело лицо парня, мрачно усмехнулась.
– Брось, волчонок, я не собираюсь ничего выпытывать. Мне и своих проблем хватает… Ты не знаешь, мессер Ирем собирается обедать в Адельстане?
– Нет, он теперь каждый день обедает у Императора.
У Императора. Айя почувствовала, что скоро она попросту возненавидит Валларикса. Неужели ему мало, что коадъютор тратит большую часть жизни, выполняя его поручения?.. Почему Ирем должен посвящать ему еще и все свои свободные часы?
А хуже всего было то, что коадъютор явно не был против.
– Монсеньор просил меня узнать, не согласишься ли ты поужинать с ним сегодня вечером, - продолжал "дан-Энрикс", явно не подозревавший, о чем она думает.
Айя сглотнула, с опозданием подумав, что не следовало бы беседовать с южанином на верхней палубе. Вид беспокойных морских волн с некоторых пор стал вызывать у нее сильную тошноту, но еще никогда она не чувствовала себя также скверно, как сегодня. Пока энониец говорил об ужине, который мессер Ирем собирался заказать у Слепня, Айю снова замутило, так что голос Крикс долетал до нее словно через какую-то пелену. Почувствовав, что ее того и гляди стошнит прямо на сапоги "дан-Энриксу", Айя поспешно перегнулась через борт, и, похоже, сделала это очень вовремя, поскольку ее тут же вырвало.