Сломленные
Шрифт:
Разговоры о школе не заканчивались…
— Ой, я помню все эти твои новомодные наряды. Никто так в классе не одевался, только ты.
— Это все мама… Любительница журналов о моде, — я закатил глаза, всем своим видом показывая, что мне приходилось мириться с загонами матери одевать меня стильно.
…
— Я был задирой? — Пытался я изобразить удивление, хотя понимал, о чем говорила Дана.
— Ага, давай сейчас скажи, что ничего не помнишь… — Она замолчала, а на ее лицо упала тень грусти. Кажется, мы подумали об одном и том же. — Я честно, не совсем поняла, почему ты переменился так кардинально
— Кто уж теперь вспомнит. Детство, молодость, гормоны… Если я обидел тебя, то мне очень жаль…
Конечно, я ее обижал. Потому что по-другому не умел. И мне действительно было жалко и тогда и сейчас. Ведь я ее любил и ненавидел одновременно. Хотя сейчас своим взрослым мозгом понимаю, что она совсем не была виновата в том, что случилось между нашими родителями. Но разве я мог себе тогда это объяснить? Может и мог, может, не хотел. Мне нужно было выместить на ком-то все свою злость, и я нашел самого невинного человека в этой всей истории.
…Но это не озлобленность, поверьте, это отчаяние.
(Строчка из стихотворения Лехи Никонова «По моему подоконнику»)
— Ты очень изменился после смерти своего отца, — продолжала она, — я это очень четко помню… Видимо, случившееся сильно на тебя повлияло… — Дана никак не хотела останавливаться в своей исповеди и уже начинала меня раздражать. — Только я искренне не понимала, почему именно на мне ты решил выместить всю свою злость… — Говорила так, будто все знала или просто как-то умудрилась прочувствовать. — Мы же были близки, могли поговорить. И бы тебя обязательно выслушала, поддержала бы, не знаю… Но ты не дал мне шанса…
Кажется, этот разговор был неизбежен, как и то, что я не мог ничего ей поведать. Особенно сейчас. Слишком поздно.
— Мне нечего тебе ответить на это, — я пытался держаться стойко и даже равнодушно. — Может, пойдем лучше в дом? Будто начинаю подмерзать, — соврал я, но Дана покорно согласилась, и в последний раз окинув меня взглядом, полным вселенского отчаяния, а может и жалости (ко мне?), зашагала вперед, прихватив наши бокалы и свою пляжную сумку.
21
Воспоминания Роберта. 90-е
Была ранняя осень. Последние дни солнце грело как летом, но почему-то именно в тот день погода была мерзкая, дождь шел не переставая.
Я вышел за ворота школы и, укрываясь под зонтом от дождя, быстрым шагом зашагал в сторону дома. Вдруг на мое лицо легла чья-то громоздкая рука, перекрыв мне рот. От неожиданности я выронил свой цветной зонт и тут же оказался в невесомости и во власти чего-то большого, нечеловеческого размера.
Не успев окончательно впасть в панику, я уже оказался в салоне чужой мне машины, где встретился со своей мамой. Увидев знакомое и родное лицо, я почувствовал облегчение. Я и не сразу заметил, что она выглядела как-то странно. И лишь потом, когда уже машина тронулась, я увидел, что на ней был всего лишь домашний халат, а сверху накинута куртка, которая в силу большого
живота уже не застегивалась, поэтому была распахнута.Она обняла меня крепко и прижала к себе. Через эти мамины объятия я ощутил ее тревогу.
В салоне было еще трое здоровенных мужчин, и стоял жуткий запах, перемешанный потом и табаком.
Всю дорогу, пока нас куда-то везли, мама не выпускала меня из рук, поглаживая меня все время по голове. Обычно так она меня успокаивала, но сейчас это не особо работало. Я периодически поглядывал на нее, задавая ей вопрос глазами и будто не смея сделать это словами через рот, будто понимая, что это было небезопасно, учитывая нестандартную обстановку.
Кажется, мы ехали целую вечность, прежде чем машина, наконец, остановилась. После чего нас попросили выйти. Хотя нет, нас не просили, нас вытолкали.
Дождь, зараза, продолжал идти. Оказавшись на улице, а точнее на лесной опушке, меня пробрал озноб и мои зубы тут же застучали от холода.
Нас встретила компания таких же здоровенных парней в черных одеяниях. (Годы спустя, я буду встречать подобных персонажей в фильмах о лихих 90-х.)
Когда мужчины начали подавать голоса, я лишь тогда заметил, что на мокрой и грязной земле на коленях стоял папа. Лицо его было разрисовано синяками и кровью до неузнаваемости, а к голове было приставлено дуло пистолета.
Я ужаснулся.
— Папа! — Вскрикнул я и уже пытался дернуться в его сторону, но один из амбалов, который стоял рядом с нами с мамой не дал мне этого сделать, крепко удерживая меня за ворот куртки.
— О, господи, Альфред, — мама тоже ахнула, прикрывая рот руками. Слезы тут же хлынули из ее глаз.
— Ну, что Айнутдинов, может, сейчас ты заговоришь по-другому? — Звучал неприятный басистый голос одного из парней и сильно резал слух.
Я, конечно, не понимал, что конкретно происходило тогда, но чувствовал лишь какую-то тотальную несправедливость в происходящем. Отец, уважаемый и любимый всеми человек, не должен был вот так вот стоять в луже грязи.
Я смотрел на него пристально. Он держался очень стойко. Будучи сильно избитым, стоя на коленях, он не потерял свой дух, чувствовался его внутренний стержень. Его непоколебимость давала мне своего рода поддержку и уверенность. Я хоть и был напуган, но понимал, что мне нужно соответствовать его силе, и ни в коем случае нельзя было раскисать и уже тем более плакать тут у всех на виду.
Пока я наблюдал за ним, чувствуя гордость что ли, я не замечал, что происходило вокруг. Вернулся в реальность лишь тогда, когда почувствовал у себя во рту металлический вкус, и лишь после боль в зубах. Оказалось, что мне в рот вставили пистолет.
— О, боже, нет, — плакала мама, привлекая к себе внимание. И лишь тогда я заметил, что пистолет был приставлен и к ее животу.
Наверно, они гордились собой, властвуя над беременной женщиной и второклашкой.
— Ну, что, Альфред? — Говорил очередной хриплый голос. Я их не различал. Говорил это один и тот же человек или каждый раз разные, все их неприятные голоса смешались воедино.
Что конкретно происходило со мной в те минуты ужаса, я уже не помнил. Все как в тумане. Только позже обнаружил, что я обоссался прям в свои штаны.