Шырь
Шрифт:
Саша закашлялся. Чтоб не было больно, зажал рот ладонью.
— Тебе на холоде стоять нельзя, — сказала рыжая.
— Ничего, нормально…
Саша то и дело закрывал сломанную межвагонную дверь — оттуда грохотало и тянуло морозом. Обняв рыжую, он рассказывал ей о своем доме, о том, как хочет жить после армии.
Она слушала, часто смеялась и, когда Саша опять закашлялся, предложила:
— Пойдем к тебе, матросик…
Лось с Люциком сидели внизу, беседовали о чем-то тихо, чтобы не разбудить Вову.
— Шурик, да ты,
— Сам ты, бля, мадам, а я Верка, — рыжая посмотрела на него насупленно. — Других девок будешь так называть… Погоди, Саша, я за вещами схожу.
Она быстро вернулась, принесла кроличью шубку и сумку.
— Лезь ко мне, вон туда, — сказал ей Саша.
Рыжая забралась наверх. Саша присел на край Вовиной полки, напротив Люцика и Лося.
В вагоне погасло освещение, желтело только несколько тусклых ламп в проходе.
Люцик сделал на всех бутербродов из остатков хлеба и сосисок. Водка кончилась. Снаружи — темень, ни огонька. Снег лепит в стекло.
— Если выпрыгнуть сейчас из вагона, когда поезд сбавит ход, то всё, конец. Замерзнешь, — сказал Люцик.
— Да уж, — согласился Лось. — Длинный перегон, от последней станции часов пять едем… Я слышал, несколько лет назад где-то здесь одного матроса по пьяни в окно выбросили.
— Хватит брехать, — испугалась рыжая.
— Не вру, вот вам крест. — Лось медленно перекрестился.
— За что его выбросили? — спросил Саша.
— Не знаю. Кстати, говорят, если много пить по дороге домой и ночью долго глядеть в окно, белого матроса увидишь. Он стоит на насыпи и белой бескозыркой поезду машет.
Рыжая молчала. Саша посмотрел в окно. Там, как в черном зеркале, сидели размытыми тенями Лось с Люциком и он сам.
— А насчет белого матроса… Такое вполне может происходить в геопатогенных зонах, в этих, как его, местах разломов земной коры. Там концентрируется энергия и аномальные дела, — пояснил Лось.
— Какая энергия? — не понял Саша.
— Всякая. Например, «цинь». Или «янь».
— Лось, а почему, по-твоему, матроса скинули именно в этом месте? — спросил Люцик, залезая на свою полку.
— Недоглядел Кришна. — Лось зевнул и тоже устроился спать.
— Сань, чего сидишь, ложись давай, — задумчиво сказал сверху Люцик.
Когда парни перестали ходить по вагону и утихли голоса, Саша забрался к себе, лег набок, у перегородки, рядом с рыжей.
— Думаешь, наверно, я шлюха какая-нибудь? — тихо спросила она, потягиваясь.
— Не знаю.
— Что-о?
— Все нормально, говорю.
Саша трясущимися руками стянул с рыжей кофту, долго возился с застежкой лифчика.
— Ишь ты, жаркий какой матросище, — шептала она.
Минут через десять Саша опять лежал рядом. Глухо стукала кровь в висках.
Он вдруг с отвращением почувствовал тяжелое дыхание рыжей.
Посмотрел вниз. Там валяются ее джинсы. «Мои-то клеши пропали», — подумал он.
Рыжая заворочалась,
и Саша перебрался на полку к Люцику, сел у него в ногах.— Ты что, Саня? — спросил он.
— Люцик, можно я тут посижу, а?
— Зачем?
— Не знаю, просто.
Помолчали.
— Тогда я туда… тово… — сказал Люцик и, не дождавшись ответа, полез к рыжей.
Саша лег, укрылся шинелью Люцика с головой. Он долго не мог заснуть — прислушивался к биению своего сердца, почему-то казалось, что сердце вот-вот остановится. Шорохи, невнятные голоса. Кто-то захрапел, в тамбуре брякнула дверь…
На следующий день Люцик где-то раздобыл для Саши аспирин. За окнами по-прежнему метелило, будто эшелон перемещался на запад вместе с облаками.
Которосль
Осиновыми вешками означена в заснеженном поле тропа. Коля и деваха идут от полустанка к даче. Остылое солнце плывет сбоку, невысоко; на ветру покачиваются мерзлые метки-прутья, заботливо указуя путь, и Коле охота скорее оказаться в тепле и тиши дома. Нередко и с удовольствием он уединялся там, благо сродники отдыхать выезжают из города не раньше мая, однако на этот раз решил коротать выходные с девахой. Одному стало тоскливо: накануне его выгнали из Духовной семинарии.
Речку перешли по узкому деревянному мосту — у берегов подмерзла, а посередь парит черной промоиной. От давешних неурядиц и близости хладных вод Коле беспокойно, и деваха, впереди идущая над студью теченья, кажется ему заранее омертвелой. «Надо бы помочь ей, растленной, по-новому жить», — думает Коля.
В доме первым делом он печь затопил. Принес воды из колодца. Сидит на поленьях, курит. Деваха хозяйствует возле электроплиты.
Снега голубеют от ранних сумерек. Яблони сада — голые, черные. Соседние дачи покинуты до весны.
В топке гудит и потрескивает. Заняться пока вроде нечем, и Коля решил оживленье содеять. Десяток уснувших мух перенес с холодного подоконника на стол, под лампу, чтоб отогрелись.
Ужинать сели. Деваха подала яичницу с колбасой и любовно смотрит, как вкушает Коля; но и пища ему не в радость… Прежде не волновало так предстояние за цельность вопреки плоти, а тут будто исчезла завеса слепоты.
Прожевав, он рек:
— Если очиститься, тогда и… тогда уповать не стыдно. Уяснила?
— Хватит, Коль. Отдохнуть же приехали.
— Каждому отдых положен, но только там, где надобности в покое, наверно, нет… Ой, что говорю-то? Тьфу! — Коля набрал в кружку воды из ведра, взял с вешалки девахин шарфик и стал крест-накрест кропить им кухонные углы. — Вот, учись отваживать напасти, — обрызгал деваху.
— Давай как люди будем, а? — Она вытерла капли со щек и лба.
— Даже в лучшие времена не стану я скакать со свирелью по лугам и сатаниновым яружным кущам. — Коля и себя окропил, ликом от этого просветлев, но все равно страдая.