Чтение онлайн

— Пока ты сам варишь кофе, Россия не избавится от имиджа страны третьего мира, — ответила она.

Я обрадовался тому, что Ася пыталась шутить. Это означало, что она не впала в бесповоротное уныние.

— Все люди в нашей стране делятся на две группы. Ровно на две: на плотскую и референтную, — сказал я, стараясь казаться веселым и уверенным в том, что говорю. — Плотская — это существа, от которых ничего не зависит, которые слишком активно заботятся о своем теле. И поэтому ими можно манипулировать.

— Хватит, Олежа, — ответила Ася, но по ее смягченному алкоголем взгляду было видно, что она все-таки

не против послушать.

— Пойми, — я сделал серьезное лицо, — мы с тобой — не из плотской группы, а из референтной. От нас кое-что зависит. Мы можем влиять на события.

— Зачем ты это говоришь?.. — задумчиво спросила она.

— Ася, — не отступал я, — согласись: ведь мы с тобой не сиротливое дерьмо на обочине истории, да?

Она слегка улыбнулась.

— Мы — референтная группа, наши эмоции летят прямо на небо, — закрепил я эффект. — И уловки системы нам не страшны. На этом основана вся современная гуманистическая мысль, однако гуманизм в отсталых странах — это всегда двойственная вещь. Тебе гарантированы какие-то блага, но при этом ты находишься в системе здравоохранения, которая может признать тебя отработанным материалом. Вот как признала тебя спидозной сегодня. Система сообщила тебе только маленький толчок, а дальше ты сама достраиваешь свою негативную реальность…

Мне захотелось лечь рядом с ней, погладить ее по голове, поцеловать, но я не сделал этого: мне начало казаться, что она уже не телесна по-человечески, а перешла в иное, неприкасаемое состояние ради гиблой научной правды.

— Как выглядела женщина-врач, с которой ты общалась? — спросил я.

— Она была… — Ася прикусила нижнюю губу, вспоминая. — Она похожа на уродливого клоуна. Рыжие крашеные волосы. Ужасно.

— Верно! — сказал я. — Иногда система не может скрыть свое настоящее лицо. Если бы ты подольше пообщалась с этой клоунской теткой, она наверняка завела бы разговор о любви к отечеству: Россия — вперед! Мы опять — впереди планеты всей!.. И прочее в таком роде… Все эти иезуитские матрешки, мемориальный бред. Система навязывает нам свои реалии, и вот тут-то мы приходим к ложному здравоохранению. Правильно?

— Не знаю.

— Так вот, Ася, если сложить наши возрасты, получится сорок пять лет. Мы не дети. И не должны попасться на медицинский крючок. Вообще, зря ты ходила сегодня в исследовательский центр. Мы с тобой не люди этого города, даже не люди мира, а дети вселенной и почти герои…

Ася лежала на диване, а я сидел на стуле. Иногда я вставал, ходил по комнате с кружкой в руке, продолжая говорить, и смотрел в окно на соседние дома под бледно-сизым небом, смотрел на здание Щелковского автовокзала внизу за дорогой. Там стояли рядами автобусы междугородных рейсов, их двигатели работали, и от этого площадь перед автовокзалом была замутнена дизельным выхлопом.

Затем я отнес кастрюлю с остывшим кофе на кухню. Готовил там завтрак и громко рассказывал о системных ведомствах, контролирующих разные сферы жизни граждан. Ася хорошо слышала меня, дверь в комнату была открыта.

Мы поели, и я предложил посмотреть фильм из коллекции Аси. Я сказал, что, раз мы с ней почти герои, фильм следует выбрать веселый и без фантастики. Ася перебралась с дивана на пол, села, скрестив ноги, и открыла свой любимый портфель с дисками. Несколько минут мне можно было молчать.

3 марта 907-го года в петергофский трактир «Ряшинъ» зашел вечером невысокий господин с рыжеватой бородкой клинышком, одетый в полушубок и белые валенки. Снял треух, обнажив лысину, сел за стол у дверей. Заказал хорошего рому и бифштекс. Публичная девка, расположившаяся неподалеку, перехватила взгляд господина и улыбнулась. «Похож на простенького служащего, а дорогое пойло взял… На вид лет тридцать, — подумала она. — И глаза… странные глаза. Может, жулик? Нет, вряд ли… Деньги-то, судя по всему, имеет. Интересный тип».

Спустя полчаса за стол к этому господину подсел рослый бородатый офицер в шинели и тихо сказал:

— Все готово, Владимир Ильич. Я со сторожем договорился, здесь, на конюшне, оставлены санки, там необходимое. С запасом, дней на пять, вдруг чего… И не сидите тут долго. После свеаборгских беспорядков полиция еще не угомонилась. Вчера много было арестов.

— Скверно. Беречь надо соратников.

— Простите. — Офицер помрачнел. — Тут еще новость, Владимир Ильич.

— Говори.

— В Москве жандармы две типографии накрыли. Газеты, листовки пожгли. Кто-то из наших донес.

Рыжеватый человек от волнения стал чуть-чуть заикаться:

— На-найти. Немедленно казнить. Немедленно.

Офицер кивнул и сказал смущенно:

— Осторожнее там.

— Ладно, бросьте, — ответил Владимир Ильич. — Вы, батенька, свободны.

Когда офицер ушел, господин допил свой ром, расплатился. На конюшне забрал оставленные для него санки — большой короб на полозьях. Заглянул внутрь: продовольствие, палатка, книги, спальный мешок, керосин. В непромокаемую материю завернуты деньги и документы. Владимир Ильич достал одну бумагу, щурясь прочел: «Дорогой товарищ, пролетарии-сплавщики с реки Кеми-Йоки приветствуют Вас и партию, готовы довести до Вашего сведения обстановку…»

«Активные, молодцы, — порадовался он. — Только не следует отделять меня от партии… Ночь будет светлая. Быстро доберусь». Захлопнул короб, взялся за ремень и пошел к заливу.

Людей на улицах почти не было.

У крайнего дома он замедлил шаг и, глядя на розовые занавески в освещенных окнах, с отвращением подумал о мещанстве. Пахнуло печным дымом. Где-то сипло завыла собака.

Вскоре впереди открылась широкая равнина. Здесь дорога сворачивала и тянулась вдоль берега, а на обрыве темнели причудливо искореженные ветрами сосны.

Владимир Ильич спустился на заснеженный лед Финского залива.

Идти следовало на северо-запад.

Часа через два исчезли огни побережья позади.

Долго шагал без устали по крепкому насту. Ветра не было. В небе незаметно смещались яркие созвездия; утром он надеялся выйти к Фридрихсгаму, но, когда рассвело, вокруг розовели все те же бескрайние снега.

Шел еще несколько часов, сверяясь с компасом, и решил передохнуть. Утоптал место, поставил палатку. Растопил снег в большой алюминиевой кружке, приготовил на керосиновой горелке порцию свиного шницеля и кофе. После еды потянуло в сон, но Ленин собрался и пошел дальше.