Ширали
Шрифт:
Человек сообщил ему некоторые подробности: где находится лагерь, сколько времени примерно продлится работа, что за нее платят.
Вернувшись на место ночлега, Маколи лег на землю, подложил под голову мешок и принялся думать.
– Губи хочет гулять, папа.
– Еще нагуляется, - ответил он.
Можно недурно заработать. И еды будет вдоволь. Кроме того, это перемена в жизни, оседлое житье, в каком-то смысле. Запасы их уже кончаются. А деньги с неба не падают.
– Губи говорит, что ему что-то нужно.
– Ладно. Только отведи его подальше.
В последний раз он заработал, когда ставил с одним приятелем забор. А перед этим копал ямы с двумя другими землекопами из лагеря. Хоть и нелегко было с напарниками, но при ребенке
– Губи все сделал, папа.
– Хорошо. Надеюсь, ему полегчало.
Идет, скажем, человек работать в лагерь стригалей. Стригали, разумеется, не учителя воскресной школы. Грубый народ. Но можно ли остаться приличным человеком, живя среди бандитов? Он не такой, как они. Он скорее вроде Джимми Эббота. Но отступать и пускаться в объяснения, как Джимми, не станет. Либо им это понравится, либо придется с ним примириться. Он лучше швырнет им в морду жаркое, но уступить не уступит. Он не сбежит, как Джимми. Его могут уволить, но сдаться не заставят. Он их научит уважать себя. И продержится на этой работе, сколько захочет.
Маколи в себе не сомневался. Ему столько раз приходилось туго, что он не испытывал страха перед тем, что ему предстояло. Правда, раньше он был один, вот в этом разница.
Сейчас с ним ребенок, и с этим приходится считаться. Все дело только в ребенке, нечего сказать, навязал он себе камень на шею. Нужно заботиться о ней и о себе, то есть нести двойной груз. И между собой они связаны. Стоит, например, девочке лишь испуганно вскочить ночью со сна, разбудив остальных, как начнется скандал. Вздумай он покориться, их старшой с него шкуру спустит. Припугнуть старшого, тогда, чтобы отомстить Маколи, они станут вымещать злость на девочке. Игральные кости не на месте, свеча опрокинута, девочку обвинят в том, что она ходит по баракам и подглядывает. Что-нибудь пропадет, скажут, она украла. Конца этому не будет, и ему придется за все расплачиваться, терпеть унижение, трепать себе нервы, бороться не на жизнь, а на смерть, черт бы все это побрал.
Нет, сколько тут ни думай, все упирается в ребенка, и Маколи понимал, что с затеей этой пора кончать. Ситуация была ясна и безнадежна. Он не может работать у стригалей.
– Губи хочет тебя поцеловать.
Она поднесла к его лицу игрушку.
– Забери ты от меня эту дурацкую штуку, - отмахнулся он, и игрушка упала.
– Не смей!
– выкрикнула она и погрозила кулачком. Глаза ее заблестели гневом. Через мгновенье она успокоилась и подняла игрушку с земли.
– Губи будет плакать.
– Заткнись и пошли. Вот что из-за тебя… А… - он беспомощно махнул рукой и двинулся вдоль улицы. Она шла сзади, успокаивая Губи.
Маколи не спешил. Он считал, что решение принято, но с каждым шагом, приближавшим его к главной улице, неуверенность его росла. Неоспоримые суждения утрачивали свою ясность. Что-то восставало в нем, ему не хотелось приводить свой приговор в исполнение, ибо это означало сдаться, признать себя побежденным, не потерпев поражения, подчиниться решению, независимо от того, верное оно или нет. Униженность, которую он испытывал, была ему не по душе. Он начал было даже размышлять о том, а не придумал ли он сам все эти трудности, желая убедить себя в правильности своего решения и доказать, что отказ от работы вызван вовсе не трусостью.
Он решил оставить пока вопрос открытым с тем,. чтобы прийти потом к окончательному выводу и удостовериться, что поступает правильно. Шагая по улице, он увидел, как на противоположной стороне из конторы подрядчика вышли два человека. Остановившись на обочине, они смотрели на него. Маколи прищурился. В них было нечто, вызвавшее в нем тревогу. Он не знал, что именно. Однако он знал, что его разглядывают не из чистого любопытства, не так, как смотрят слоняющиеся по улицам города бездельники или женщины, которым нечем заняться и которые жаждут хоть какого-нибудь
отвлечения от тоскливой повседневности. Эти люди разглядывали его по-другому. Они стояли молча, не сводя с него глаз, в их пристальном взоре было что-то угрожающее. Они походили на одетых в штатское полицейских, участвующих в облаве.Маколи остановился, снял с плеча свэг и поставил его на обочину. Потом достал табак и принялся свертывать самокрутку. Голову он наклонил, но следил за ними из-под полей шляпы.
Один из них, повыше, был хорошо одет по местным понятиям: коричневый в узенькую полоску костюм и сдвинутая набок, тоже коричневая, с узкими полями и высокой тульей шляпа, похожая на болванку для шляп. На висок падал клок рыжих волос. Уголки воротничка его рубашки были аккуратно прихвачены булавкой, которая пряталась под узлом галстука, а сам галстук полукругом высовывался из-под жилета. На ногах красовались черные лакированные туфли с острыми носками. У него была квадратная челюсть, рыжеватые волосы и слегка усыпанная веснушками синевато-молочная, цвета бланманже, кожа.
Его приятель был приземистый, с грубым темным лицом. Его серый костюм был помят, брюки на коленях пузырились, а лацканы пиджака загибались. На нем была белая спортивного покроя рубашка с открытым воротом. Шляпа сидела у него на голове, как осевший в печи пирог.
Маколи не спеша втянул дым и кольцами выпустил его изо рта. Потом взглянул налево и направо, стараясь не подать виду, что эти люди его интересуют.
Он смотрел, как они идут: впереди высокий, за ним маленький. Они шли гуськом, медленно, не оглядываясь на него. Маколи следил за их движениями: свободной, по-змеиному плавной походкой шел высокий, и тяжелой поступью, чуть насупясь, маленький. Он заметил, что они скрылись в дверях пивной.
Он прошел дальше по улице и остановился перед кинотеатром. Пострел рассматривала афиши. Потом он снова двинулся вдоль улицы. Пошел в обратном направлении. Назревало что-то такое, что было ему не по душе.
Как будто просыпаешься ночью в лесу и чувствуешь: кто-то притаился рядом, подслушивает во тьме, а тьма наполнена звуками леса, преувеличенными твоей слепотой, разыгравшимся воображением и нервами, из-за которых незнакомое не отличишь от знакомого.
По улице, пыхтя, протарахтел грузовик, остановился у обочины, и молодой Джим Малдун окликнул его. Светлые волосы его были всклокочены, лицо осунулось. Было похоже, что он не спал ночь. Он слез с сиденья и подошел к стоящему на солнце Маколи.
– Как старик?
– Умер, - тихо ответил Малдун.
– Преставился как раз, когда я появился в дверях.
– Как? Еще вчера вечером?
– Да.
– Не повезло.
– Ничего не поделаешь. Спасибо хоть быстро. Говорил и вдруг замолчал. Он и не понял ничего.
– Хорошая смерть.
– Да. А у тебя как дела? Взяли?
Маколи покачал головой.
– Говорят, это паршивое место, - продолжал Малдун.
– Я вчера порасспрашивал дядю. Он говорит, что у них там с самого начала одни беспорядки. Старому Неду Рэдшоу, владельцу участка, это до смерти надоело. Он уже предупредил О'Хару. Нед - один из лучших клиентов, и О'Хара боится его потерять. Нед может доставить ему много неприятностей. Еще и других хозяев подговорит против него. О'Хара сейчас загнан в угол. Вот и носится по округе, ищет повара.
– Если все обстоит так, как ты говоришь, - заметил Маколи, - повар дела не поправит.
– Не знаю, как О'Хару угораздило нанять таких бандюг.
– Ты еще не собираешься домой?
– Нет. Побуду несколько дней здесь. Приведу дела в порядок. Посмотрю, как все образуется. Может, придется взять к себе мать. Похороны завтра. Я потому и приехал сюда, чтобы обо всем договориться.
– Понятно. Может, я поеду с тобой обратно в Мори.
– Значит, ты решил отказаться от работы?
– Нет еще. Думаю. Драки эти меня мало волнуют. Об этом я не беспокоюсь. Но вот, - он кивнул в сторону сидящей на обочине дочки, - с ребенком, боюсь, дело не выгорит.