Раминар
Шрифт:
Не могут нести с поцелуем отраву.
Она улыбнулась - умерь любопытство,
Дорогу оставь для меня, не упорствуй.
Кто знает, несу я дары или копья.
И счастье ли - нам на мосту повстречаться?
Могу оказаться бедой и проклятьем,
Могу привести за собой злые ветры.
Пока не услышишь прямого ответа,
Ты
(из старинного предания о Рыцаре и Смерти.
Княжество Даэн-Аймал, XXVI век)
С тявканьем и лаем, под переливы далеких рожков из оврага на ленту тракта вылетела охота. Собаки дернули по прямой, вслед за поднятым зайцем исчезая в высокой траве.
Айхел поднялся на облучке, пытаясь утихомирить прянувших в сторону коней, когда на дорогу выскочили всадники, внеся своим появлением окончательный аккорд в наступившую сумятицу. Повозка проехалась задом, скатываясь на обочину. Бухнули в пол перевернувшиеся коробки, и позади протестующе заржали кони - это Халахам резко дернул поводья, чтобы не вписаться в остановившийся фургон. Эрикир уже спрыгнул на землю и первым делом бросился к колесам - проверить все ли в порядке. Из-за занавески высунулась Лайлин, протирая заспанные глаза.
– Что стряслось?
– Коняшек всполошили, охотники хреновы, - пробасил Айхел, присоединяясь к Эрикиру.
И спицы, и ободья были целы, но сама телега крепко сидела в рытвине.
– Придется разгружать - иначе не вытолкаешь, - сплюнув в сердцах, кузнец отправил парня на козлы, а сам полез в фургон искать, что сгодилось бы подложить под колеса.
Алестар, сидевший рядом с Халахамом, дернул гальта за рукав, обращая его внимание на пронесшихся вперед всадников - четверо, замедляя бег коней, разворачивались обратно к тракту, а один уже свистел собакам, отстегивая от пояса кнут.
– Где тот, который правил?
– без приветствия выкрикнул один из охотников, едва они подъехали.
Халахам сразу выделил двоих. Они одеты были значительно богаче и держались наглее. У того, что гарцевал сейчас в нетерпении на разгоряченном коне, ожидая ответа, к обшлагу правого рукава был приколот красный платок, а по левой скуле растекся синяк весьма нелицеприятного вида. У его спутника на лацкане гетоны развевался платок белый, и никаких травм на благородной физии не наблюдалось. Еще двое, с отсутствующим видом державшиеся чуть поодаль, были, скорее всего, челядью - возможно, егерями.
Уцепившись рукой за стойку навеса, из фургона выглянул Айхел.
– Ты!
– процедил красный платок с мрачным удовлетворением, едва встретились взгляды.
Кузнец молчал, только брови тяжело поползли к переносице.
Гальт, передав поводья Алестару, спустился вниз.
– Чем обязаны проявленному к нам с вашей стороны вниманию? Господа?
Замолчав, Халахам отметил, как спесь в глазах охотников сменяется удивлением и растерянностью. Они явно не ожидали услышать столь замысловатых речей. Сбитый с толку, красный открыл рот, издав нечто вопросительное, приправленное сомнением:
– А-э-э-м?...
– Позвольте узнать ваше имя, дамтор, - решил надавить гальт, добавляя в голос толику высокомерия.
В это время со стороны оврага донесся топот копыт. Красный встрепенулся, и самоуверенность быстро вернулась в его взгляд, осанку и голос:
– Готрейн! Младший сын барона Тенберланского, хозяина этих угодий. А
вы, смею спросить, кто таков?Пропустив вопрос мимо ушей, Халахам проводил глазами семерых всадников, выскочивших на дорогу. Заметившие Готрейна и его спутников, они уже останавливали коней, окружая фургоны.
– К чему было прерывать столь удачную охоту, ваше благородие? Смею вас уверить, тот русак не избежал бы клыков гончих, если бы вы не отогнали собак.
– Хорошо, что напомнили, кого мне стоит благодарить за сорванное веселье, - красный отвесил шутливый поклон, не покидая седла, и благосклонно покивал на раздавшиеся тут и там смешки.
– Сорванное, прошу заметить, уже второй раз за эти сутки!
– потемневший взгляд охотника предназначался Айхелу.
Кузнец, по-прежнему не говоря ни слова, вышел вперед и сложил руки на широкой груди.
– Мне думается, я понимаю причину вашего негодования, - сдержанно начал гальт плести паутину слов.
– Но давайте не будем пороть горячку и посмотрим на ситуацию без гнева и предубеждения. Переосмыслим действия каждой из сторон. Накануне, в зале ресторана...
– Сейчас не время пересказывать драматические истории!
– поспешно перебил Готрейн. Окинув Халахама взглядом с головы до ног и еще раз в обратном порядке, он, уже на полтона ниже, поинтересовался, - Кто вы, дамтор? Речь выдает в вас человека благородного. Что же вы делаете в окружении... подобном этому?
– Мои спутники не менее благородны, нежели я сам. О причинах же, побудивших нас следовать именно в таком виде и составе, я предпочел бы умолчать.
Красный платок задумался.
– Рейн, посуди сам, - шепнул ему товарищ так, чтобы не расслышали ни егеря, ни приглашенная на охоту из соседних поместий знать, - что было делать мужичью у Керо? Под "серебряным пером"!
Готрейн, перехватив над его плечом взгляд рыжеволосой дамы в маленькой шляпке с пером фазана, изобразил сладкую улыбочку. Дама взмахнула ресницами, закатывая глаза. В это время его внимание привлекло чуть слышное шушуканье. Повернувшись к кузнецу, отпечаток чьего кулака с недавних пор украшал благородную скулу баронского отпрыска, Готрейн ощутил приятную щекотку в основании позвоночника. Взяв здоровяка за руку, к его уху тянулась прелестная девушка. Короткие летние штаны открывали изящные икры, простая темно-красная рубашка, стянутая коротким корсетом под грудью, оттеняла светлую кожу и удивительным образом сочеталась с вишневыми локонами подобранных вверх волос. Не отрывая взгляда от приятной картины, Готрейн изменившимся голосом произнес:
– Прошу простить за вспыльчивость. У меня горячий темперамент. И на войне, и в любви...
Кузнец, подняв глаза на красного, по достоинству оценил голодное выражение его лица, чувствуя, как у самого каменеют желваки. Будто вспомнив, к кому обращается, Готрейн как раз перевел взгляд на Айхела - романтический настрой его тут же сдуло поганым ветром. Сама собой мелькнула непрошеная мысль, полная возмущения: "Что может связывать эту глыбу мускулов с такой... с такой..."
Девушка глянула на здоровяка, потом одарила тревожным взором Готрейна и тихонько обронила:
– Пап, ты чего?
"Отец... Ах ты жор! Слава тебе, Небо..."
– Дочь, иди-ка внутрь. Тут разговор, - отповедь вышла чересчур суровая.
Айхел нервничал и злился, не спуская глаз с баронского нахаленка, затаившего обиду за справедливо полученный тумак. Если бы сам не видел, с какими маслеными глазками этот сопляк пялился на Лайлин, кузнец, может быть, и удивился бы резкой перемене в речах Готрейна. Но теперь, понимая причину прорезавшейся в голосе слащавости, Айхел чуть не волком смотрел на красного, пока тот говорил.