Рахиль
Шрифт:
* * *
Да, в принципе, всех.
Различие между ними в этом смысле было попросту минимальным. Как между двумя рядами звездочек, выделяющих с двух сторон слишком короткую главу.
Которая стала такой короткой лишь по одной причине - тема ее столь обширна, что, начни писать - и не остановишься никогда.
"Я список кораблей прочел до середины..."
Вторая песнь "Илиады" покажется не длиннее Люсиной считалочки.
Эники-бэники ели вареники.
Эники-бэники бумс.
* * *
Часть вторая
– Классная история, - сказала Дина, потягиваясь в своем кожаном кресле.
– Вы ее рассказывали кому-нибудь?
– Да нет, - я пожал
– Зачем? Кому это может быть интересно?
– Перестаньте!
– Она махнула рукой.
– Целую повесть можно написать. Или роман. Клевая история - сто процентов. Особенно интересно про долбанутых. Только у вас лицо стало совсем бледным. Вам не плохо?
– Ты знаешь, голова что-то кружится. Видимо, слишком долго говорил. Так бывает. Пойду на кухню, налью воды. У меня тут таблетка.
Дина немного посмотрела, как я пытаюсь подняться с дивана, и снова махнула рукой.
– Сидите. Я сама принесу. Вам кипяченой? Или из-под крана можно?
– Спасибо, - сказал я.
– А то что-то, правда, в глазах немного темнеет. И такие искорки в уголках бегут.
– Вам кипяченой?
– повторила она.
– Все равно.
Мне было действительно все равно. Я просто хотел, чтобы она побыстрее вышла из комнаты, раз уж у меня самого не получилось. Хлопнуться в обморок на глазах беременной женщины - это совсем не то, что рассказывать ей три часа о своем героическом прошлом. Другой формат. Особенно, когда причина твоей разговорчивости состоит в том, что тебе просто-напросто некуда больше идти. Ну или почти некуда, потому что Люба все еще терпит, но ведь любому терпению приходит конец. И тогда ты сидишь в своей бывшей квартире и стараешься уложиться со своим рассказом в три часа с небольшим. Дольше нельзя - придут Володька и Вера. Они скорее всего даже не знают, что я практически каждый день сижу на этом диване и рассказываю Дине то, что, может быть, ей совсем даже и не надо знать. Но я все же рассказываю, потому что, во-первых, она единственная, у кого нет причин меня ненавидеть, а во-вторых, я почему-то надеюсь, что тот, кто внутри ее живота, тоже все это слышит. Хотя бы голос.
Немагнитная запись звука. Общение с потусторонним миром. Плюс подозрение, что оно таким и останется. От перемены мест слагаемых сумма, если честно, только выигрывает. Миры поменяются, но один из нас все равно будет "по ту сторону". Океана, реки, ручья - неизвестно чего, но обязательно водоема. И обязательно в родительном падеже, поскольку одного из нас в любом случае придется родить, а другой уже вот-вот станет ответом на школьный вопрос "нет кого?". И водоем обязательно с берегами. Потому что должен быть резкий контраст - зыбкость того, что надо пересечь, и надежность конечного пункта. То есть два берега и между ними река. А в воде снуют разные подозрительные типы. В том и в другом направлении. И где-то среди плывущих голов виднеется уже и моя. Покачивается на волнах, как поплавок в ветреную погоду. Думает себе о чем-то. А с той стороны приближается мой внук. Середину уже переплыл.
Или внучка.
Надо же, они так и не сделали УЗИ.
– У вас лицо немного порозовело, - сказала Дина, протягивая мне стакан.
– Да, кажется, стало лучше.
– Но вы таблетку выпейте все равно. И вот мармелада съешьте кусочек. В сахаре много калорий.
– Боишься, что я тут у тебя упаду и проваляюсь бревном до самого вечера?
– Нет, мне просто вас жалко.
Я понял, что шутка не удалась, и молча запил таблетку.
– А как звали этого доктора?
– неожиданно спросила она.
– То есть зовут...
–
Головачева?– Я вытер губы и вернул ей пустой стакан.
– Его зовут Дементий Петрович.
– Странное какое-то имя.
– Да нет, ему подходит... С именами, ты знаешь, бывают связаны очень забавные истории... Одна вот как раз насчет мармелада...
– Может, не будете больше рассказывать? А то опять побледнеете.
– Последнюю. Расскажу тебе последнюю историю - и ухожу. Тем более что это, в общем-то, анекдот.
– Ну хорошо.
– Она бросила взгляд на часы и снова уселась в то самое кожаное кресло.
Но стакан по-прежнему у нее в руке. Как знак быстротечности времени. Самый красноречивый на свете хронометр. Красноречивей кремлевского циферблата по телевизору в новогоднюю ночь. Совершенство часовой техники. И никаких шестеренок. "Картье" умирает в корчах от зависти. На тонких стенках еще блестят капли воды, но смысл совершенно понятен - давай быстрее, профессор, время пошло. Даже и не часы. "Стакан-секундомер" - имя этому стеклянному совершенству. Оглушительный выстрел из стартового пистолета. Уши заложило, и беговую дорожку затянуло дымом. И заложило уши.
Инверсивный повтор синтаксической конструкции. Подобный стилистический прием ведет к актуализации второго семантического слоя, который уже не связан с мотивом акустических последствий выстрела из пистолета, а указывает на тему легкого сердечного приступа, перенесенного героем чуть раньше. С другой стороны, этот троп может служить всего лишь проявлением некоторого синтаксического упрямства.
– Ты не волнуйся, я до их прихода исчезну.
– Я не волнуюсь.
– Так вот, - вздохнул я.
– По поводу разных имен и сладкого мармелада... Ты знаешь, почему он называется "мармелад"?
Дина отрицательно покачала головой и снова посмотрела на часы. Как будто стакана в руке ей было мало.
– Дело в том, что королева Шотландии, - продолжал я, - однажды велела своему повару засахарить апельсины. Неизвестно, почему ей взбрело это в голову, но вот захотелось королеве Марии такого непонятного по средневековым временам лакомства. А когда повар все это приготовил, к нему явилась французская горничная королевы и сообщила, что у той пропал аппетит. И на глазах у расстроенного кулинара эта самая горничная всю тарелочку и подъела. Да при том по-французски еще приговаривала "Marie malade", что означало "Мари больна". С тех пор так оно и пошло "Mariemalade". Забавная история?
– Прикольно, - согласилась Дина.
– Только вам уже, правда, пора идти.
– Да-да, - сказал я и поднялся с дивана.
– Ты знаешь, если бы фраза "профессор болен" тоже стала обозначать какое-нибудь лакомство, пусть даже вполовину не такое вкусное, как мармелад, я бы считал, что жизнь прошла не впустую.
В прихожей, когда она уже открыла передо мной дверь, я повернулся и все-таки сказал то, что должен был сказать часа три назад, но, в принципе, мог побояться и уйти, вообще так и не заговорив на эту тему.
– Знаешь, я встречался с тем капитаном, который составлял на тебя протокол тогда ночью... Помнишь? Он хочет, чтобы я помог его дочери поступить следующим летом в Физтех.
– Ну?
– Дина отступила на шаг в глубь прихожей.
– Мы ездили с ним в Долгопрудный... Я познакомил его там со своим приятелем... Он в МФТИ заведует кафедрой...
– И что?
– сказала она.
– Вот... Съездили туда... поговорили...
– Ну и что? Что он сказал?
– Капитан сказал...
– Я вдруг запнулся, потому что услышал, как у меня в ушах стучит сердце.