Рахиль
Шрифт:
"Спасибо, девушки. У кого есть другие идеи?"
"Хемингуэя надо посадить вместе с Диккенсом", - оживали незаметные персонажи в средних рядах.
Эти - групповой портрет курса. Любого. Собирательный образ, о котором на уроках литературы любят поговорить школьные учителя. Меняется только год выпуска на снимке. И лицо куратора группы. Слегка печальное, поскольку он-то догадывается, что такое "собирательный образ" и каково оказаться с ним на одной фотографии. Вот уже в пятнадцатый раз.
"Поясните насчет Хемингуэя и Диккенса".
"Женщины, Святослав Семенович. У этих писателей были проблемы с женщинами".
"Ну и что? У всех есть проблемы с женщинами. Подозреваю,
"Хемингуэй был женат несколько раз и все время бросал своих жен, а от Диккенса жена ушла к другому и оставила ему десять детей".
"Интересно. И что же, по-вашему, тогда между ними общего?"
"Хемингуэй мог бы помочь Диккенсу... разобраться в этих вопросах... Объяснил бы ему, как надо себя вести".
"А-а, - говорил я.
– Теперь понимаю. Обмен опытом. Передовик производства берет лентяя и прогульщика на буксир. Такое уже было в живописи, когда Гоген взялся присматривать за Ван Гогом. Кончилось неразберихой, бритвой, беготней и отрезанными ушами. Нет, надо быть осторожней. Гениям нельзя поучать друг друга. Наставником гения может быть только абсолютная бездарность".
"А что если Киплинг и Шекспир?" - раздавался голос откуда-то сзади.
"Любопытно, - отвечал я.
– Ждем объяснений".
В этой зоне, не доходя до самых последних рядов, селились "небезнадежные". В одной книге Бродский писал о венецианской набережной Fondamenta degli Incurabili, куда во время эпидемий то ли холеры, то ли чумы свозили тех, кому помочь уже было нельзя, поэтому место так и назвали "Набережная неисцелимых". Там, откуда только что прозвучал голос, вместе с моими неясными надеждами время от времени обитал какой-нибудь студент, у которого, как мне казалось в отдельные моменты его просветлений, был шанс этой венецианской набережной избежать. Впрочем, чаще всего выяснялось, что и в этом смысле я воспринимаю действительность с излишним оптимизмом. Во всяком случае, Люба никогда не упускала возможности быть ироничной по этому поводу.
Но я все равно надеялся.
"Почему Киплинг? И почему Шекспир?"
"А помните "Книгу джунглей"?
"Интересный вопрос!
– Я разводил руками с деланной скромностью. - В общих чертах помню. А что?"
"Да нет, я не проверяю вас. Просто хотел объяснить, о чем речь".
"Спасибо за доверие. Итак, мы готовы".
В этот момент он обычно поднимался на ноги, чтобы его было видно из любой точки аудитории. Очень правильный ход. Беспрестанно ворча по поводу выскочек, публика тем не менее любит подобные харизматические вставания. Обожает, когда появляется кто-то, кому не скучно навязывать ей себя. При этом всегда тайно рассчитывает на конфуз. Жаждет посмотреть, с каким лицом бедолага будет садиться. В этом смысле публика - настоящий философ. Ей удалось постичь диалектическую драму, заключенную в бесконечной пропасти, которая пролегла между глаголами "встать" и "сесть".
"У Киплинга, - тем временем продолжал мой обаятельный наглец, - звучит такая же тема, как у Шекспира в "Макбете". Вполне, кстати, психиатрическая".
"Какая же?"
"Мания величия. Макбет в начале пьесы страдает комплексом неполноценности, но его жена делает все, чтобы он ощутил себя чуть ли не новым Цезарем".
"Согласен. А при чем же здесь Киплинг?"
"Маугли - тот же Макбет. Он занимает нишу отверженного в стае, но потом начинает лихорадочно стремиться к лидирующей позиции. Роль жены Макбета, не помню как ее зовут, - он делал нетерпеливый жест, - у Киплинга играет Багира. Видели диснеевский мультик? Она его все время подзуживает.
И медведь Балу тоже"."У Маугли мания величия?" - Надо признать, такой интерпретации мне еще слышать не приходилось, и от этого в моем голосе неизбежно проскальзывали серебристые змейки иронии.
Однако сажать писателей в сумасшедший дом студентов до меня тоже, наверняка, никто из преподавателей не просил. Так что, в некотором роде мы были квиты.
"Ну да. Иначе он бы просто наслаждался положением рядового волка. Власть в лесу должна принадлежать Шер-Хану. Он законный хозяин джунглей. Человек там рулить не имеет права. В джунглях человек может быть лишь человеком. Или лягушкой - как, собственно, его и назвал Акела. Каждый должен занимать свое место".
"Но Киплинг ведь, кажется, и писал об этом. О том, как человек становится человеком".
"Да нет, Маугли у него просто бандитский босс. Как молодой Карлеоне в "Крестном отце". Помните? Пришел не на свою территорию и решил всех построить. Мания величия, точно вам говорю. Лечить надо. И у Шекспира как раз про то. Поэтому они с Киплингом должны быть в одной палате".
"Забавно. Ты, правда, так думаешь или выстроил эту схему лишь для того, чтобы получить автоматом зачет? Впрочем, не надо... Не говори... Давай зачетку".
Реальность моего автографа, на который уходило минуты две, - пока передадут через все ряды зачетку, пока я в ней распишусь, пока она вернется обратно, - производила наконец нужный эффект, и аудитория пробуждалась уже не на шутку.
"Слышь, он не гонит! Давай впарим скорее чего-нибудь!"
Наступало время для клоунов. На каждом курсе обязательно есть один. Или два. Начиная с выпуска восемьдесят пятого года, обращаются друг к другу голосом Ленина, Брежнева, чуть позже - Ельцина и Жириновского. Картавят, шепелявят, мычат и, в общем, несут всякую ерунду. Даже когда никто вокруг не смеется. До середины восьмидесятых разговаривали голосом Хазанова из "кулинарного техникума" или Папанова из "Бриллиантовой руки". Историко-политический вектор отсутствовал. По причине трусоватости и ежемесячного комсомольского собрания факультета. Мысль Гете о том, что юмор - это не тогда, когда человек хохочет, а когда у него слегка подрагивают уголки губ, этим шутникам не близка. Маски Бригеллы и Арлекина в комедии дель арте, несомненно, писались именно с них. Причем писали их художники реалисты. Сходство поистине уникальное.
Ожидая конца очередной репризы, я иногда думал, что Аристотель был прав, отказавшись писать в "Поэтике" о комическом. Наблюдая, скажем, за шутками Луи де Фюнеса, я никогда не мог понять, почему он стал так знаменит. Совершенно не смешной человек. Просто очень много шумит и размахивает руками. Быть может, смешное усматривается публикой в том, что он лыс, низкоросл и некрасив. Но в таком случае смеяться необходимо над половиной всего человечества. Впрочем, скорее всего публика любит похохотать над ним потому, что он так богат и знаменит, а у нее тем не менее всегда остается возможность над ним поиздеваться. Публика говорит: "Мы тебя поимели". Но тут ведь никогда не скажешь с уверенностью - кто кого поимел.
Поэтому на курсе всегда был хотя бы один клоун.
"Надо Эдгара По засадить в одну палату с сестричкой Бронте. Однозначно. Не с той, которая "Джен Эйр", а которая "Грозовой перевал".
"Вот как? Почему?"
"Подонки".
"Ты можешь говорить другим голосом? Этот мне неприятен".
"Однозначно".
"Я буду тебе очень признателен".
"Такой подойдет? Таким голосом разговаривать можно?"
"А кто это?"
"Не узнали?"
"Я сдаюсь".
"Это ваш голос".