Рахиль
Шрифт:
Наблюдая за всей этой новой для меня жизнью, я время от времени внимательно прислушивался к себе. Иногда мне казалось, что я, наконец, отвлекся и беспокойство внутри меня улеглось, однако, стоило мне снова увидеть доктора, как боль немедленно возвращалась и мне хотелось чем-нибудь его убить. Временами я даже мог заставить себя не думать о Любе, и все, казалось мне, утрясется, но в какой-то момент я с ужасом вдруг заметил, что Головачев становится похож на нее. Он начал точно так же, как она, поворачивать голову; так же щелкать пальцами, когда не знал - что сказать; так же хмуриться.
Но что было хуже всего -
* * *
Спустя тридцать лет выяснилось, что он так и не нашел в себе решимости справиться с обаянием этого короткого звука - сигнала к атаке, с которым моя Рахиль призывала на помощь невидимые силы и, склонив голову, бросалась как Орлеанская девственница на кого-нибудь в бой. Чаще всего, разумеется, на меня. На мои перетрусившие полки бургундцев и англичан.
Даже спустя тридцать лет Головачев использовал этот сигнал с теми же военными целями. Только теперь он призывал к оружию не против замученного ревностью аспиранта и по совместительству санитара его сумасшедшей больницы, а против стоявшего перед ним мальчика лет десяти, на лице которого была ужасная скука и большой нос самого доктора Головачева. Скорее, теперь уже, наверняка, профессора.
– Ха!
– говорил этот очень состарившийся человек.
– Неправильное ударение! Неправильное!
– Почему?
– с неприкрытой тоской спрашивал мальчик.
– Не делай вид, что тебе интересно!
– кричал старик.
– Мне неинтересно.
– Вот так. Всегда говори правду.
Он повернулся ко мне и покачал головой.
– Вечно врут. Это поколение мы потеряем. Вы можете подождать еще минут десять? Нам надо выучить до конца стихотворение.
– Мы его уже выучили, - сказал от стены мальчик.
– Стой там!
– прикрикнул на него Головачев.
– И не смей больше мне врать.
– Мы выучили его уже два раза! Ты все забыл.
– Я ничего не забываю. Это ты неправильно делаешь ударение.
Он снова повернулся ко мне.
– Как, вы говорите, ваша фамилия?
– Койфман. Мы были знакомы в начале шестидесятых годов. В шестьдесят втором, если точнее.
– В шестьдесят втором?
– Он поднял брови и кивнул.
– У меня тогда родилась последняя дочь. Мать вот этого пройдохи. Стоять!
Я вздрогнул, но тут же понял, что он кричит не на меня. Просто мальчик у стены попытался дотянуться до вазы с печеньем.
– Бездельник! Ничего не получишь, пока не выучишь стих!
– Я уже два раза его рассказал!
– Не ври.
Он снова повернулся ко мне.
– Так, вы говорите, ваша фамилия - Койфман? Отлично вас помню. Вы были тогда очень известный спортсмен. Кажется, ваш брат у меня лечился. Мания преследования и депрессивный психоз. Чем теперь занимаетесь?
Он смотрел мне в лицо и рассеянно улыбался. Не дождавшись ответа, повернулся к своему внуку.
– Давай с самого начала. Ты видишь - ко мне пришли. Нельзя долго держать человека.
Они снова начали препираться, а я смотрел на мальчика и вспоминал лицо доктора Головачева, когда он показывал мне свою новорожденную дочь. Тридцать лет назад я сидел в этой же комнате, и он вынес ее из спальни, чтобы похвастаться. Впрочем, возможно, у него были другие цели. Я в тот момент еще не знал, что они сделали с Любой в своей больнице. Не только с ее головой, но и с ее телом. Поэтому, быть
может, он вынес свою дочь в качестве утешения. В качестве приза за то, чего я так и не получил.У нее было сморщенное лицо, скрипучий голос и крошечные дрожащие руки, а теперь ее сын стоял у стены и читал наизусть Языкова.
– Неправильное ударение!
– останавливал его Головачев.
– На второй слог! На второй слог бей - я тебе говорю!
И мальчик уныло принимался декламировать с самого начала:
Громадные тучи нависли широко
Над морем и скрыли блистательный день.
– Вот видишь!
– радовался Головачев.
– Второй слог ударный в "широко". Второй, а не последний.
– Дурацкое стихотворение, - отвечал мальчик.
– А я тебе говорю - все дело во втором слоге.
– Я уже читал с таким ударением. Сегодня утром и потом в обед.
– Не ври. Я бы запомнил. Всегда хочешь меня обмануть.
Когда он заставил внука читать стихотворение в пятый раз, я окончательно понял, что мальчик не лжет. Головачев действительно ничего не помнил. Он слушал декламацию внука, добивался правильного ударения, поворачивался ко мне, спрашивал о моих прежних успехах в гребле, а потом снова требовал, чтобы мальчик прочел наконец это несчастное стихотворение так как надо. К пятому разу мне показалось, что я опять попал в сумасшедший дом. При этом больше всего удивляло поведение мальчика. Он хоть и сопротивлялся, но все же читал каждый раз эту историю про тучи над морем и терпеливо выслушивал потом бесконечно повторяющиеся замечания деда.
– Вот так!
– говорил Головачев довольным голосом.
– А теперь давай послушаем, как ты выучил стихотворение.
Я собирался уже встать и уйти, но в прихожей в этот момент хлопнула дверь.
– Ну что?
– сказала, входя в комнату, раскрасневшаяся от мороза и быстрой ходьбы молодая некрасивая женщина.
– Сколько раз он поел?
Судя по всему, это была та самая девочка, которую Головачев вынес мне в эту комнату тридцать лет назад.
– Ни разу, - ответил мальчик.
– Я читаю ему стихотворение.
– Молодец! Можешь теперь отдохнуть. Если хочешь, беги во двор. Там Сережка с Наташей катаются на коньках. Спрашивали - выйдешь ли ты.
– Выйду.
– Мальчик кивнул головой и убежал в другую комнату.
– Простите, - сказала она мне.
– Я только пальто сниму.
Когда она исчезла в прихожей, Головачев потянул меня за рукав.
– Подайте мне печенье, пожалуйста. И скажите им, что это вы съели. Вы ведь спортсмен, вам нужны калории. А то они не кормят меня совсем.
Я поднялся со стула и передал ему всю вазу. Пора было уходить.
– Вы извините, что никто вас не предупредил, - сказала мне в прихожей его дочь.
– Просто вы позвонили, когда меня не было дома. Знаете, предновогодние хлопоты и на работе как всегда аврал.
– Ничего, - сказал я.
– Все в порядке. В любом случае надо было его навестить.
Она тяжело вздохнула и потерла ладонью свой некрасивый, сильно закругляющийся к корням волос лоб. От этого движения стало заметно, насколько она устала.
– Он ничего не помнит. И, главное, он не помнит, что уже поел. Приходится просить Кольку, чтобы отвлекал его. Врачи говорят - надо быть осторожней. Он ест без остановки. От этого можно ведь умереть.