Чтение онлайн

— Это откуда?

— Не знаю. Может, из фильма, а, может, в городе у нас, в Йошкар-Оле, сложили так. Не помню.

— А Мустафа — разве это марийское имя? Вы же не мусульмане.

— Мустафу Йыван Кырля играл. Его потом после 37-го расстреляли.

— За что? «Враг народа»?

— Враг. «За что» — интересный вопрос, но ответа на него в пределах человеческого разума найти трудно. Может, и невозможно. Потому что сразу появляются и другие, на которые тоже невозможно ответить: почему? зачем? для чего? Какова цель этих убийств, смысл человеческий, общественный… Корысть, если она была, в чём она? Все вопросы риторические, потому что

нет на них человеческого ответа. На такие вопросы — либо молчание, либо мычание.

Мы возвращаемся в комнату, а там уже Света на руках у Жени. И он её кружит, и пола розовой её пелеринки отлетает, и Пётр, который и не Пётр уже, а самый что ни на есть настоящий Илюша уже, — Илюша конфузится и отводит глаза, но никак не может глаз своих оторвать от нежного, от розового её бедра, а она задорит его и рукой ещё дальше отводит край пелеринки и смеётся. И Женя смеётся. И всем смешно оттого, что он отводит глаза, да так и не может с собой справиться. А Света пальчиком грозит, а Света шалит:

— Ай да Илюшка! Ай да проказник!

— Ты уж, Дед, не смущайся, — говорит Женя, опуская жену. Но только он сел, а она уже у него на коленях. И так весь вечер.

— Светик, ну хоть чаем нас сперва напои.

И она нас поит чаем, и мы едим сдобные питерские баранки, и эклеры, и буше, и вечер летит, летит!.. Ах, куда же он летит питерский тот вечер?!.

Гришка — он всё о том же, он всё о своём. Он у нас поставляет всяческие нелегальные новинки: мысли или брошюрки, или книжечки, или листочки какие-то, откуда-то списанные. А однажды притащил в твёрдом переплёте, и не машинописный вовсе, притащил в твёрдом переплёте томик: «Раковый корпус». И, заметьте, цены на концевой полосе обозначено не было. И издательства — не обозначено. И года. Выходных данных вообще — не было.

— Откуда?

Молчит… да посмеивается — голова плешивая!

Он, как и Женя, историк, но ещё не кончил курс. И у него есть мечта. Он хочет жить в свободном мире. Где-нибудь в Париже, где-нибудь в ФРГ… Там! Где-нибудь!..

— Если они откроют границы, весь народ за границу сбежит, — говорит он.

— А я думаю, что нет, — говорит Проворов. — Танцоры, певцы — те могут, а литератор без России жить не сможет. Бунин всю жизнь свою французскую только о родине и писал. Так и любой другой.

— Что ж Солженицын печатается за границей?

— Писатель не может писать только в «ящик». Ему читатель нужен. А слово его и из-за границы дойдёт.

— Если бы отпустили, он сбежал бы сразу, — говорит Гришка. Он уверен.

Вряд ли. Корни солженицынские в России. Он без неё жить не сможет. Не тот автор. Вот Вознесенский сможет, а он не сможет. Да и слышал я его интервью. «ВВС» или «Свободе» — не помню. Там корреспондент его спрашивает, почему он не переедет на Запад? Запад бы его принял. А он ответил, что переезд его невозможен, потому что сразу изменится точка отсчёта. Потому что, если он пишет здесь, то это критический взгляд русского человека на русскую действительность. А если он то же будет писать за рубежом, его вещи будут иметь другой оттенок, оттенок критиканства… нет, я не могу… не смогу передать точно смысл его слов. Но мне кажется, он произнёс слово «клевета».

— Выдумываешь ты всё, Дед… Не мог он такого сказать.

— Знаете, я так уверен был прежде… Нет, мне кажется, так он и сказал… в действительности, — говорит Пётр, но в глазах его я не вижу уверенности. Хотя… хотя и мне кажется, что

я слышал это интервью. Но я не стану говорить об этом вслух.

— Ты какой-то половинчатый. Недоделанный ты какой-то, Дед!.. — упрекает его Гришка. — Да и какой ты Дед, в самом деле?! Ты и не Дед вовсе. Ты!.. Ты не то Петрушка, не то Илюшка какая-то. Серединка на половинку. Ха, да и только! — обзывает его Гришка и отворачивается. Это он сердится так. Он добрый, он славный. Просто он любит крайности.

— Ты не обижайся на него, Дед, — говорит Женя.

— У нас сегодня особый день, — говорит он. — Светик сегодня впервые на работу вышла. Шеф (это женин руководитель) её в читальный зал Библиотеки Академии Наук устроил. Сокращенно БАН. Она мне утром говорит, я в баню пошла, понимаете? Она у меня в БАНе работает. В бане, понимаете? Какого?!

— Кому шайки-лейки? — смеётся Света. — А может, спинку потереть, — понижает она голос и глазками так делает. Ну, как тут устоять!

— Ладно, — говорю я и вздыхаю. — Три спину.

— Щас! — говорит, а голосок как у лисоньки.

— Щас! — говорит, а глазками томно так делает сквозь опущенные ресницы.

— Шас, — говорит и со спины заходит, а там уж и пускает веселые свои кулачки в прогулку по моей спине. Ох, спинушке моей!..

— В Париже сейчас хорошо! — говорит Гришка.

— Тебе-то откуда знать?

— Я-то уж знаю!.. Знаю. Я-то уж… Свобода. Понимаешь? — сво-бо-да!

— А здесь ты чем не свободен?

— Мир должен меняться, — говорит он. — Я хочу, чтобы джинсы (ну, хоть арабские какие-нибудь) вышел за угол и купил.

— Ты о джинсах или свободе?

— Я о том, что мир должен меняться. А джинсы — это один из атрибутов меняющегося мира. Джинсы — символ свободы.

— Если серьёзно, то это должно быть смешно, что джинсы могут быть символом свободы. Не книги, а джинсы.

— Книги — это для одних, а джинсы — для других, — говорит Женя, и только по глазам видно, что он смеётся.

Вообще, этот разговор давний. И суть его в том, что «должно же что-то меняться», потому что «так же нельзя», но когда мы начинаем говорить о том, что бы нам хотелось в этом изменённом мире, всегда эти «маяки» кажутся Проворову мелкими. Такими, ради которых и языки-то драть не стоит. Но мы дерём, потому что за мелочью этой видится нам нечто иное, что выразить мы просто не в силах, что не по нашему уму, может.

— Ты просто не замечаешь перемен, а мир наш постоянно меняется, — говорит Петя. — Я старше, и поэтому помню, как мать замерла у чёрного раструба репродуктора в марте пятьдесят третьего. «Мам, мам!..», а она плачет: «Что-то теперь будет»? И было. Страна совсем другая стала.

— Дед, — говорит ему Гриша, — ты, наверное, действительно старый, раз не видишь ничего. Мир застыл. Мы живём, отгороженные от цивилизации. Мы изгои в этом мире. Пойми, всё менять надо. Кардинально. А так, как всё происходит, так мне всей моей жизни не хватит. Чтобы пожить…

— А ты же не о переменах говоришь, ты говоришь о революции, а чтобы к революции идти, нужна идея, за которой люди пойдут. На смерть пойдут. Суть идеи нашей — я говорю нашей, потому что мы здесь живём суть нашей идеи в тезисе: «Кто не работает, тот не ест». Представь лозунг: «Пусть ест тот, кто не работает. Да здравствует! Ура!» — и вся страна на баррикадах? Чтоб ели те.

— Ты передёргиваешь… утрируешь!

— Каждому по труду, от каждого по способностям — самый справедливый принцип!