Пассат
Шрифт:
Маджид остановился, поднял к ним взгляд, и ему страстно захотелось, чтобы его оставили в покое. «Я ведь — возмущенно думал он, — никогда не хотел становиться султаном, и если б не смерть Халида, об этом не могло быть и речи, и мне никто бы не мешал вести спокойную жизнь». Но теперь, когда ему достался трон, упрямство в сочетании с любовью к деньгам, покою и роскоши пробуждало в нем решимость сохранять свое положение.
Покоя, однако, он почти не имел, денег ему доставалось очень немного; из-за чрезмерной дани, выплачиваемой по договору старшему брату в Оман, а также необходимости регулярно откупаться от пиратов из Персидского залива казна пустовала, нередко приходилось думать, как наскрести на повседневные расходы. А тут еще Баргашу приспичило
Маджид поймал себя на том, что думает о тех днях с такой же жгучей тоской, как Салме. В саду Бейт-эль-Мотони, любимого отцовского дворца, среди цветущих кустов и плодовых деревьев смеющиеся, вопящие дети гонялись за ручной антилопой, дразнили павлинов и бросали друг и друга цветочными лепестками. Уроки верховой езды, где мальчики учились управлять конем, неизменно кончались скачками — победитель получал горсть сладостей и бурные аплодисменты… Не тогда ли началось соперничество, не тогда ли в их отношения коварно вкралась злоба, словно насекомое, выедающее сердцевину розы, незаметное, непредвиденное до тех пор, пока распустившийся цветок не откроет взгляду безобразное разорение внутри?
Лишь ожесточенная стрельба открыла ему, что Баргаш отделаться от него меныцим, чем смерть, не удовольствуется. Нельзя больше закрывать на это глаза, нужно делать то, что всегда было и будет ему ненавистно: принимать решение и действовать.
Городские огни гасли один за другим, наконец осталось лишь несколько золотистых блесток, светящихся в звездной темноте, слышались только рокот прибоя да шелест пальм. Бледное зарево на далеком горизонте предвещало восход луны. Едва она вышла из-за моря, тишину нарушил заунывный вой бродячих собак, несущийся из темных закоулков города и негритянских трущоб за ручьем.
Маджид отвернулся от парапета, перед ним на белой плоскости крыши лежала его черная тень.
— Итак? — негромко спросил Рори.
— Вижу, ты прав, — горестно произнес Маджид. — Я пошлю за Назуром Дли и командиром моей стражи.
— Правильно, — одобрил Рори и быстро, словно разжавшаяся пружина, поднялся на ноги. — А как насчет сестер? Что ни говори, нужно принять и к ним какие-то меры.
— Нет. Я не стану воевать с женщинами.
— Маджид, послушай…
— Нет, нет, нет! Не желаю слушать. К Баргашу — да, он убил бы меня, и с этой целью покупает мушкеты, вооружает своих сторонников. Но у меня тоже есть друзья, и если потребуется, я встречу Баргаша огнем, а сейчас позабочусь, чтобы его арестовали, так как пока он на свободе, покоя мне не знать. Однако наказывать сестер не стану, они бы не пошли против меня, если бы не его ложь и хитрости.
— А если я скажу тебе, — неторопливо произнес Рори, — что эти твои дорогие сестры уже вооружили сторонников Баргаша тем оружием, которое ты надеешься обнаружить в его доме? Что тогда?
— Не верю.
— Напрасно. Половина нищих с базара сказали бы тебе то же самое; и будь я проклят, если твой начальник полиции не осведомлен об этом прекрасно. Он не сообщает тебе лишь потому, что ты не желаешь слушать, а услышав, Можешь не поверить! Однако на сей раз поверь, так как мне не имеет смысла лгать.
Маджид по-женски заломил руки, его красивое безвольное лицо исказилось болью и недоумением.
— Ты наверняка ошибаешься. Как они могут раздавать оружие из Бейт-эль-Тани?
— Твои сестры с родственницами в сопровождении большой свиты служанок и рабынь недавно совершили несколько визитов в одну мечеть.
— Это мне известно. Они молятся за любимого двоюродного брата, страдающего тяжелой болезнью, которую не могут вылечить ни хакимы, ни английский врач.
— Ну да, конечно! Болезнь пришлась очень кстати. Как и обычай выходить благородным женщинам из дому только с наступлением темноты, закутанными с ног до головы в плащ и чадру. И, наверное, нетрудно было закрыть мечеть для публики примерно на полчаса.
— Не понимаю тебя.
— Все очень
просто. Твои родственницы не только молили Аллаха за больного, но и оставили приношения.— Это самое обычное дело, — холодно произнес султан.
— Приношения в виде огнестрельного оружия? Именно его они и отнесли в мечеть — чтобы мулла раздал потом сторонникам твоего брата. Это, видимо, было очень просто — на радость заговорщикам! Двадцать или тридцать женщин, закутанных в плащи, их сопровождает вдвое больше рабынь, и все до единой прячут под одеждой оружие. Если ты сейчас обыщешь мечеть, или дом Баргаша, или Бейт-эль-Тани, то не найдешь и следов ружей, и никто не Признается, что видел их. Однако сделано это было так.
— У тебя нет доказательств!.
— Ни единого, — спокойно согласился Рори.
Султан слегка пожал плечами и вновь повернулся лицом к морю и спящему городу. Рори молчал. Он понял бессмысленность дальнейших споров. И боялся пробудить у Маджида упрямство, неожиданное в этом дружелюбном, нерешительном, очень непостоянном человеке. Серебряное блюдо опрокинулось, сладости рассыпались по ковру, Рори стал собирать их, складывать в аккуратную липкую пирамиду, и думать, что он здесь делает.
Эта мысль возникла у него не впервые, она всегда приходила в неподходящие минуты, и совершенно неожиданно. Что я здесь делаю?… Что в Моей натуре или внешних обстоятельствах заставляет меня сидеть в лунную ночь на этой крыше? Насколько это зависит от меня и от слепой случайности? Неужели правда, как верят последователи Пророка, «что предначертано, то предначертано» и потому неизбежно?
Последняя теория, по мнению Фроста, являлась неутешительной и неприемлемой, он с гораздо большей охотой предпочел бы взять на себя ответственность за свои поступки, чем возлагать ее на непостижимое провидение, предопределившее их заранее — и тем самым лишающее свободы воли, права считать виной или заслугой свое дурное или хорошее поведение. Лучше ломать голову над удивительно беспокойными, слишком часто возникающими вопросами. «Что я здесь делаю? Как и почему оказался тут?», чем принимать свои поступки, как неизбежные шаги в каком-то заранее составленном плане. Однако долгое общение с арабами и Востоком оказало на него воздействие, и иногда его подмывало плыть по течению, предоставляя событиям идти своим чередом, в спокойной уверенности, что ни он и никто другой ничем не могут изменить предопределенного результата.
«Что предначертано, то предначертано…».
Может, было предначертано, чтобы он отсутствовал в городе десять дней, которые могли оказаться решающими для Маджида и для него самого. Нужно быть осмотрительнее. Но с другой стороны предусмотреть всего нельзя, и он никакие мог знать, что «лучшие планы мышей и людей» могут опять Нарушиться… хотя, надо полагать, не бесповоротно!
Конечно, это неприятность. Досадная неприятность. Но не обязательно катастрофа. Лишь бы Маджид не отказался принять против брата крутые меры, пока такая возможность есть. Очень жаль, что нельзя остаться и проследить, чтобы дело было доведено до конца, но дела в другом месте ждать не могут, и «Фурия» должна отплыть на рассвете, хотя сейчас совсем не время покидать остров. Только бы Маджид…
Во внезапном приступе раздражения Рори смахнул пирамиду, расшвыряв сладости, и встал. Он не произнес ни слова, но Маджид увидел, как на камне появилась его тень, и повернулся.
Луна ярко освещала лицо султана. При виде его выражения Рори вновь ощутил раздражение, удушье и кроме того совершенно незнакомое чувство беспомощности. Он готов был признать, что желание спасти Маджида от гибели объясняется прежде всего личным интересом; благодаря дружбе и покровительству султана Рори мог не церемониться с законом и вести себя в этих широтах, можно сказать, как вздумается. Но помимо этого соображения (и того, что подобных милостей от Баргаша ждать нечего), им двигала симпатия в этому нерешительному, беспечному человеку, который получил трон благодаря случайности, а теперь мог лишиться его благодаря вероломству.