Осень
Шрифт:
«Я смог! Я помирился с машиной! Мы одно!»
Под Ангелом снова исчезла земля — и еще один шар с грохотом пробил звуковой барьер. Каору среагировал на получувствах, на инстинктах: он нырнул и вывел машину на дистанцию стрельбы.
«Я смог! И смогу!»
Позитронные орудия высвободили первые заряды, и Каору на секунду ослеп, а когда снова смог видеть, вокруг бушевал ураган. Останки тумана сдувало к горизонту, а вверх вздымался ослепительно сияющий алый крест. Он вспорол низкие тучи, разнес их и все рос, рос, пока в просвете не показалось небо. Ева дрейфовала в глазу бури, а сверху на нее падали невидимый ливень частиц Ангела и бездонная синева
— Подтверждаю! Цель поражена!
Кацураги отвела глаза от запыхавшегося вестового. Ударная волна едва не перевернула командные джипы, многие солдаты зажимали уши, из которых тянулись струйки крови. Кипень пара на месте побоища разошлась, и там, как на старой гравюре, был сноп света, льющийся из небесных глубин на опаленную Еву.
Мисато отдавала команды, не помня себя от усталости. Вихрь частиц Ангела с сумасшедшей скоростью прошел сорокакилометровую отметку, и теперь телеметристы из отдела Акаги едва не пускали слюни на новый феномен: интенсивность последствий уничтожения врага быстро сходила на нет. Быстро распространившись, загадочные частицы столь же стремительно развеивались.
Рядом что-то захрипело, и майор обернулась: лежащая на сиденье рация разродилась белым шумом, и теперь шипела, словно подзывая своего нерадивого хозяина-радиста. Кацураги огляделась по сторонам. Офицеры недоуменно смотрели на вдруг заработавшие электронные бинокли, подносили к ушам бормочущие приборы связи. На многих лицах были радостно-изумленные улыбки.
«Как малышня с игрушками», — подумала майор.
Вокруг царил детский сад, на фоне которого меркла радость победы над врагом. Инженеры возились с расчетами, щипая себя за уши: человеческий организм оказался куда менее стойким, чем техника, и усталость не спешила уходить вслед за испарившимися в небытие частицами Ангела.
— Майор, Ева начала движение.
Мисато повернулась на голос. Второй лейтенант Тецуро старательно вытирал кровь из ушей, надеясь избежать госпиталя, но разговаривал по-прежнему слишком громко.
— Свяжитесь с ним и укажите координаты для посадки. И дайте пинка телеметристам, пусть отвлекутся от своих любезных частиц.
— Есть майор. Могу доложить, что связи с капитаном Нагисой пока нет.
— Как нет?
Подняв бинокль, Кацураги навела его на Еву-01. Машина, слабо подруливая стабилизационными двигателями, кружилась на месте. Пара рывков, и почерневшая туша начала движение — прочь от мобильной базы NERV. И тут ожил инженерный отдел.
— Ева удаляется!
— Телеметрия отторгнута!
— Инверсия сигналов!
Кацураги посмотрела вслед удаляющейся машине и опустила прибор. На нее смотрели встревоженные взгляды, кто-то продолжал непонятно зачем выкрикивать данные о скорости и дистанции до взбунтовавшейся единицы.
Расстояние увеличивалось, и Мисато распорядилась:
— Срочный канал связи с командующим Икари.
Люди замерли, а майор поднесла к уху тяжелую трубку. Там была тишина, означавшая, что Икари уже на связи. Не отрывая взгляда от уменьшающейся точки, майор Кацураги спокойно произнесла:
— «Оранжевый код», господин командующий. Мне нужно разрешение на пуск N^2 ракет.
Каору обвис на управляющих рычагах, слегка подавшись вперед.
«Ну, вот и все».
Цели больше не было. Ангела переварил воздух планеты, он исчез, Ева послушна каждому его движению, нет тени, нет страха, и даже прошлое подернулось дымкой после этой синхронизации.
Разум
подсказывал ему, что будут еще Ангелы и бои, что Ева не так проста, что нужно еще найти общий язык с начальством, что играть с армией по правилам армии — это весело. Но это утро, этот колодец, этот рассеявшийся столб света…«Ничего этого уже не будет».
Нагиса рассмотрел себя глазами машины и теперь отчетливо понимал: это будут обслюнявленные игрушки, старые — подкрашенные, но старые. Всю свою жизнь он искал новую игру, усложнял правила, бегал от развлечения к развлечению, а когда дозволенные цацки закончились еще в глубоком детстве, — от одной статьи уголовного кодекса к другой.
«Обидно. Я понял это, когда сыграл в самую последнюю игру».
Ева вздрогнула, и прежде чем Каору понял, что происходит, системы машины пошли разноцветным фейерверком сигналов. Пилот задергался, отсекая те цепи, которые сообщали о повреждениях, и последней была оптическая подфункция.
В кабине потемнело.
Каору в отчаянии нащупал свои глаза — глаза своего родного тела, и выдохнул.
«Всего лишь машина. Всего лишь Ангел. Всего лишь частицы».
Обзорные экраны вспыхнули с новой силой, щедро усыпанные навигационными данными, а прямо посреди поля зрения алым гигантом висела Ева.
Другая Ева. Красная.
Каору смотрел на алого собрата, который возник из ниоткуда, и боролся со странным ощущением нереальности происходящего. Над тупо обрезанной мордой невозможной машины виднелась маркировка «02».
«Но…»
Ева задрала хвост, повела фюзеляжем, и Каору в последний момент увел ноль-первую в сторону — прочь от очереди тридцатипятимиллиметровой автопушки. Враг вспыхнул на всех экранах, перекрашенный борткомпьютером в цвета враждебной единицы.
«Попадание по касательной, — доложила машина. — Статус повреждения: ноль-ноль».
Нагиса вжал кнопку связи, но на периферии его поля зрения мерцал сигнал отказа систем дальней коммуникации. Зато на красной машине со связью все было в порядке. Развернулся экран видеоконференции, и в рамке этого экрана показалось удивительно знакомое лицо.
— Какой же ты беспомощный, — сказала капитан Сорью. — Трус.
Бесшабашно-веселое выражение лица, живые, пронзительные глаза, вызов и призыв одновременно. Экран видеосвязи пропал, а красная Ева, развернувшись, отстрелила дымовую шашку и понеслась прочь. Нагиса выровнял скапотировавшую машину, двигая рычажки ускорителей вперед: его игра все еще продолжалась.
Новая игра.
Лес, лес, лес. Бесконечный и бескрайний, а осенью еще и мертвый. Опавшая листва шуршит под ногами, с небес давят серые тучи. Серость, тоска и сырость. В такую погоду следует закутаться в теплый плед, сесть у камина, пить горячий глинтвейн да разговаривать о чем-нибудь с лучшим другом. Но вместо лучшего друга у тебя «Ружье», вместо горячего глинтвейна — пахнущая болотом холодная вода из ручья, а тяжелый сырой плащ заменяет плед.
Зато костерок был почти как камин.
— Может, разжечь его посильнее? — предложила Майя, глядя, как медленно нагревается вода в черной от сажи кофейной банке.
— Нельзя, — покачала головой Рей, задумчиво глядя на скачущие языки пламени.
— Думаешь, нас могут заметить?
— Не только.
— Эээ… — Ибуки ничегошеньки не поняла, но Аянами произнесла свою фразу так, что узнавать подробности перехотелось. — Тебе хоть полегчало?
Рей медленно кивнула, не отводя взгляда от пламени.