Москва в лесах
Шрифт:
Помню хриплый, надрывный голос радиокомментатора Вадима Синявского, его скороговорку, бешеный темперамент. Он своими репортажами просто гипнотизировал слушателей. Не удалось прорваться на стадион, спешишь, как угорелый, к репродуктору. И через Синявского как будто видишь своими глазами все, что происходит на поле. Говорят, он здорово привирал, половины тех эпизодов, о которых говорил, на поле на самом деле не происходило. Но слушали его с замиранием сердца, так больше никого не слушали. Все дела бросали, забывали обо всем. Тогда-то и вошло в моду словечко "болеть". То действительно была болезнь - азартная, увлекательная, незабываемая.
* * *
Однажды, не помню за что, я швырнул портфель в учительницу, чем-то меня обидевшую. Вот тогда меня, к счастью, из 306-й забубенной школы, где мы учились
Мой первый школьный роман произошел в десятом классе. Тогда впервые пошел под руку с девочкой. На тех вечерах читали стихи, пели, устраивали конкурсы на лучшее знание литературы, награждали победителей. Призами служили поделки, рисунки самих учеников, вышивки, картонные самолетики.
Изредка устраивался общий чай. Но это практиковалось в старших классах. На такие застолья заранее собирались деньги с родителей.
Знания в той школе давали неплохие, большинство ребят моего класса поступили в институты, техникумы, некоторые стали военными. Пробел моего школьного образования - незнание иностранных языков, это я сейчас ощущаю как свой недостаток. Хотя, надо сказать, интерес к иностранным языкам, равно как и к зарубежной жизни вообще, до и после войны особенно не поощрялся, а уж после 1948 года - и вовсе считался подозрительным.
Математику нам преподавала Мария Михайловна. То была блестящий педагог из старой плеяды московских учителей, пожилая, интеллигентная женщина. Она привила мне любовь к математике. Директор нашей школы запомнилась очень требовательной, но в то же время заботливой. К учителям отношение было разное. Одних любили, других боялись, третьих терпеть не могли и подстраивали им всякие мелкие пакости. Отламывали ножку стула и, приставив ее к сиденью, ждали, когда учительница географии жеманно опустится на него и поедет на пол под хохот класса. Бывало, натирали классную доску свечой писать на ней мелом становилось совершенно невозможно. Все это быстро разоблачалось. Если виновного не находили, то считалось, что в ответе весь класс. И наказывали всех дополнительным уроком, отменой перемены, вызовом в школу родителей и соответствующей проработкой.
В молодую и красивую учительницу французского многие были тайно влюблены. В параллельном 9 "б" классе один такой влюбленный вместо заданного перевода написал по-французски любовное послание учительнице. Но наделал в нем столько ошибок, что все равно двойку заслужил, чем очень, впрочем, гордился.
В целом от этой школы у меня остались самые теплые воспоминания. Нет худа без добра. Если бы меня не перевели в нее, неизвестно, что бы со мной случилось в той школе, откуда меня исключили за плохое поведение. Многие соученики из моего класса в 306 школе, где я прежде учился, пошли по кривой дороге, попали в тюрьму за хулиганство, воровство, бандитизм, убийство, спились, опустились. Лишь двое, как мне рассказывали, из всего класса получили высшее образование. Кроме меня закончил институт Эммануил Бройтман. Несколько лет назад в Москве вышла двумя изданиями составленная им книга "Знаменитые евреи", к которым он причислил и меня.
Кульминация учебы - выпускные экзамены на аттестат зрелости. Празднично-торжественная, напряженная обстановка. На письменных экзаменах задачи по математике записывались на доске. На устных экзаменах каждый подходил к столу и вынимал билет с вопросами. В наше время такие экзамены проводились в конце каждого учебного года по многим предметам и длились месяц.
Были такие трюкачи, что умудрялись списывать у отличников в обстановке неусыпной бдительности двух-трех присутствующих на экзамене учителей. Использовались и более сложные приемы. Например, отличник, раньше всех решивший экзаменационные
задачи, писал на маленьком листочке дубликат решения и жалобным голосом просился в туалет. За ним по этому же адресу уходил заядлый двоечник. Бачок над унитазом или щель под подоконником служили "почтовым ящиком" для передачи информации. Конечно, учителя догадывались о наших проделках. Но я не помню случая, чтобы кого-то разоблачили или, как мы говорили, "зашухарили" во время этих махинаций. Очевидно, учителям нужно было выполнить "план по успеваемости" и они делали вид, что не догадываются о наших ухищрениях. Быть может, они нас жалели, не хотели мешать окончить школу.Больше всех отличился на всю Москву некий Павловский из 554-й школы, которая располагалась далеко от Выставки в Москворечье. Он был сыном большого военачальника. Учился - хуже некуда: чуть ли не по два года сидел в каждом классе. К 10-му "вымахал" в здоровенного дядю под два метра ростом, косая сажень в плечах. Павловский добился неплохих успехов в боксе, но с учебой, особенно с алгеброй и геометрией, у него был полный провал. С помощью всемогущего отца его дотянули до выпускных экзаменов на аттестат зрелости. И вот экзамен по математике. Класс, где на доске, разделенной чертой, написаны два экзаменационных задания, находился на четвертом этаже школы. Все ждали, вот-вот прозвенит звонок и всех учеников, собравшихся в школьном дворе, попросят сесть за парты. Нервничали даже отличники. И тут Павловский по водосточной трубе взбирается на четвертый этаж и, прильнув к окну, держась одной рукой за трубу, умудряется другой - карандашом на листочке, переписать все задачи. После чего героем благополучно спускается на землю.
Коллективный разум отличников класса тут же во дворе за минуты решает все задачи, после чего весь класс переписывает уравнения на шпаргалки и благополучно направляется на экзамен. Все получили пятерки - небывалый случай!
– кроме... Павловского. Он умудрился ошибиться даже при переписывании решения задачи и получил тройку. Больше ему и не требовалось. Говорят, учительница математики, дежурившая в классе, увидела Павловского верхом на трубе, прильнувшего к оконному стеклу. Но она так испугалась за него, что побоялась даже пошевельнуться, чтобы бедняга не испугался и не рухнул на землю.
Не знаю, как теперь, но полвека тому назад система среднего образования была довольно стройная и строгая. Инспектора районо - районных отделов народного образования - были грозой не только для учеников, но и для учителей, директоров школ. Их присутствие считалось обязательным на экзаменах: они сидели с мудрым и неприступным видом всевидящих, всезнающих богов, большей частью молчали, но иногда задавали вопросы. Этих вопросов опасались и школьники, и учителя. Один такой инспектор спросил на экзамене по истории в 7 классе ученика, отвечавшего на отлично: "Кто баллотируется в Верховный Совет по нашему избирательному округу?"
– Не знаю, - ответил, опустив глаза, не читавший газет ученик.
– Лаврентия Павловича Берию не знать нельзя, - грозно вымолвил инспектор, но, видимо, сам же испугавшись своего опасного вопроса, оценку отличнику не снизил.
Вспоминая свои школьные годы, хочу сказать: некоторые предметы не следовало бы преподавать в таком объеме. Например, литературу. Школа должна разбудить интерес к чтению классиков, направить в самостоятельное путешествие. Программы по литературе малоинтересны. Это предмет, в который каждый человек должен погружаться самостоятельно по своей воле.
Я начал курс чтения с легкой, приключенческой литературы, которая интересна была мне, подростку. Потом сам постепенно пришел к большой, серьезной литературе. Школа своими методами зазубривания убивает интерес к серьезным книгам.
Лично я свое гуманитарное образование во многом получил благодаря маме. Первые, самые сильные впечатления от книг живут во мне с ее голосом, с ее интонациями, с ее чувствами, передавшимися мне. Она меня научила читать настоящую литературу, отличать хорошую книгу от плохой. В школе прочитал "Войну и мир", "Тихий Дон", две самые большие книги моего детства, они входили в школьную программу. С еще большим увлечением читал толстенный роман о войне "Поджигатели" Николая Шпанова. Как теперь понимаю, то была агитка, но мне и всему классу она очень нравилась.