Москва в лесах
Шрифт:
– Так то же вечеринка была, обыкновенное застолье.
– Не вечеринка, а попытка сколотить подпольную антисоветскую троцкистскую группировку. Признавайтесь, с кем из троцкистов, находящихся за рубежом, вы поддерживали связь, чьи инструкции выполняли?
Надо было иметь мужество и самообладание, чтобы противостоять напору таких следователей, не поддаться панике, не потерять чувство человеческого достоинства.
Не каждый выносил пытки, побои, голодовки. Редко кто не подписывал протокол допросов, не вовлекал в смертоносную карусель знакомых, друзей, родственников.
Из многочисленных материалов, опубликованных в наши дни, ясно, что госбезопасности были хорошо известны "методы",
Из камеры Лубянки, когда отец ждал решения своей участи в минском застенке, Николай Бухарин с сарказмом писал, что "чудодейственные органы" внутренних дел могут превратить в послушную марионетку любого, кто попал в их клещи. Самого "любимца партии", как называли до ареста Николая Бухарина, сломали через три месяца: в его камере непрерывно горел яркий свет. В последних письмах Бухарина, написанных Сталину из тюрьмы, реальность перемешивается с бредом, галлюцинациями.
И все-таки были немногие, кто не сломался, не признал себя виновным, отверг все обвинения. Как правило, их ждала та же участь, что и тех, кто "сознавался", "разоружался перед партией", каялся во всех вымышленных смертных грехах, увлекая за собой в кровавую мясорубку десятки неповинных людей.
Сегодня подчас говорят, что все они, большевики, одним миром мазаны. Что и палачи, и жертвы были людьми одного менталитета.
Трудно быть судьей этим несчастным. Трудно читать последние письма Бухарина. "Что расстреляли собак - страшно рад", - это сказано им о казненных после первого "московского процесса" соратниках Ленина - Каменеве и Зиновьеве. С ними Бухариным пройден весь революционный путь - от подполья до вершин власти в Кремле.
И вот в таких обстоятельствах мой отец не признал вины, устоял под пытками, не пошел на казнь вслед за Шаранговичем и Бухариным. Это произошло не только потому, что он не подписался под предъявленными ему обвинениями. Второе обстоятельство, возможно, сыгравшее главную роль в его судьбе, заключалось в том, что родной брат моей матери тогда работал в прокуратуре СССР. И в деле родственника поневоле задевалась его репутация. Кто-то, видимо, не захотел им пожертвовать. Да и Борис Владимирович Шейндлин из своего московского служебного кабинета, очевидно, мог воздействовать на благоприятный исход "дела" в Минске.
В начале 1938 года отца освободили, сняли с него все обвинения, восстановили в партии. Чтобы как-то вознаградить за все напасти, его перевели в Москву и назначили на весьма высокую для тех времен должность первого заместителя начальника Главлесосбыта при Совнаркоме СССР. Он стал работать по специальности, руководя знакомой ему отраслью в масштабах страны.
Я гордился отцом, который вышел оттуда, откуда мало кто возвращался на щите. Мое юношеское воображение не допускало в отношении его никакой критики. Он был для меня героем. Мне кажется, пример отца помог мне в становлении собственного характера.
Сейчас часто приходится слышать от тех, кто, выражаясь протокольным языком, стал на путь правонарушений: "С кого пример брать? Отец пьет, мать гуляет, брат ворует". По-моему, для подростка, даже в наше время всевластия ТВ, главное в воспитании - пример близкого, родного человека, отца и матери. Для тех, у кого такого примера нет, заразительным становится то, что в наше время рассматривалось как абсолютное
зло и порок. Героями фильмов и книг сомнительного содержания стали "воры в законе" и "авторитеты", бандиты и киллеры, проститутки и сутенеры...Мой отец пережил годы террора внешне спокойно. Как писали в книгах о таких людях, как он: никакие испытания не поколебали его веры в идеалы коммунизма, дело партии.
А сегодня я часто задумываюсь, есть ли во что-нибудь вера у тех, кто стоит за штурвалом России?
И это, наверное, беда - у многих не осталось никакой веры. У сошедшего со сцены поколения - была. Вера в лучшее будущее, которое они строят. У моего отца была вера в Советский Союз, Россию социалистическую. Поэтому он с энтузиазмом работал, не покладая рук, не щадя себя. В великих тревогах, в страхе жил, но верил!
Конечно, после арестов и тюрем, после 37-го и 49-го годов у многих коммунистов "ленинского призыва" вера пошатнулась, ослабла, мысли страшные в голову лезли: "Не одного ли поля ягоды - Сталин и Гитлер?" Но это было сомнение про себя. Где-то в голове на секунду оно вспыхивало и гасло под мощной пеной огнетушителя страха, гасящего крамольные искры. На СИСТЕМУ, на ИДЕЮ даже испытавшие на себе пытки Лубянки члены партии не замахивались. Все отрицательное они персонифицировали в одном злом лице, противопоставляя ему другое, доброе лицо: "Вот если бы был жив Ленин, все было бы по-другому!"
А у меня, человека, сформировавшегося в 60-е годы, какая вера? Во что, в кого? В Христа, Ленина, в деньги, в партию, перестройку, демократию? Или во все понемногу, в зависимости от обстоятельств и момента?
У меня вера в Москву! Мною владеет чувство, что этот громадный город, мой город, выстоит и победит! Убежден, как Юрий Михайлович Лужков: "строить - значит побеждать!" Мы строим, значит - и я, и мои дети и внуки, все москвичи, все в России будут жить хорошо, будут счастливы. Для этого надо работать. Не играть в политику, не искать, к кому сегодня удобнее пристроиться, не рядиться в политолога, теоретика, пророка, а каждодневно, нудно, обыденно - вкалывать. Для моего города. Для моей страны. Для моего народа.
* * *
Итак, после освобождения отца мы оказались в Москве. Сначала недолго жили в лучшей по тем временам гостинице "Москва". Потом нам дали квартиру на Сельскохозяйственной улице, распологавшейся на северной московской окраине, далеко от центра. Улица начиналась от Ярославского шоссе и шла к трамвайному кругу, где у трамвая была конечная остановка. От нее, развернувшись, они начинали долгий путь в центр.
Улица шла параллельно изгибавшемуся дугой руслу известной всем в городе Яузы. Это - речка моего детства. Летом мы в ней купались, зимой катались по замерзшему руслу на коньках и лыжах. Однажды вместе с лыжами я провалился под лед, долго проболел после такого жуткого купания.
Наша улица пересекала полотно Окружной железной дороги. Поблизости рос вековой лес, ставший после войны Главным ботаническим садом.
На Яузе после отмены крепостного права основывали текстильные фабрики, они и дали первое название улице Текстильщики. Ростокинская камвольно-отделочная фабрика, производственные корпуса и клуб располагаются на Сельскохозяйственной. Это название появилось в 1937 году и дано было в честь ВСХВ, Всесоюзной Сельскохозяйственной выставки. То была главная "потемкинская деревня", с размахом построенная для демонстрации всему миру достижений колхозов, детища Сталина. По проектам лучших советских архитекторов на нашей окраине появились выставочные павильоны, настоящие дворцы из сказки. Они резко контрастировали с соседней деревянной Москвой, состоявшей из бревенчатых изб села Леоново, бараков строителей ВДНХ, домов фабричных поселков.