Матка
Шрифт:
Черона легла в кровать и по обыкновению стала ждать, пока боль отступит, но время шло, а боль не проходила, — напротив, притихнув теперь, в относительном покое, Черона отчетливо ощутила, как истекает ее жизнь. Впервые она почувствовала не дремотное забытье, вызванное постепенным восстановлением организма, борющегося с травмой, а опустошение, роковое изнеможение, поглощавшее ее, словно постороннее враждебное существо. Впервые Черона ощутила приближение смерти и поняла, что ее смерть уже ничего не исправит, что исправить что-то может только жизнь, и что надо избежать сметри любой ценой.
Прежде Чероне и в голову не приходила мысль покинуть Заповедную Высоту. Родители
Поднявшись с утра, она старательно выгладила одно из бесформенных платьев, которые выдавал ей отец и которые никогда ей не нравились; она встретила голос отца с жизнерадостной улыбкой, на которую прежде не хватило бы сил, — но теперь у нее появился план, а вместе с ним — подобающая светскость. Съев с приличествующей скромностью две ложки меда, тем более что из-за плохого самочувствия есть ей совсем не хотелось, она решила приступить к дипломатии, поскольку чувствовала, что надорвется на работе, если отец снова нагрузит ее поручениями и забудет о ней, приставив каменных надсмотрщиц.
— Папочка, можно мы вместе поднимемся к маме? Я хочу вам кое-что сказать, — объяснила она свою неуместную просьбу.
— Ты уже до смерти надоела маме, — холодно отрезал Тасманов. — Говори здесь.
— Хорошо, — Черона послушно сложила на коленях руки и постаралась принять как можно более кроткий и доброжелательный вид. — Я вот что подумала, папочка… Ведь вы с мамой часто мне говорили, что я невзрачная, неуклюжая, тупорылая… так?
Тасманов помолчал, не вполне понимая, к чему ведется этот разговор.
— Ну, так, — буркнул он. — Ты что, считаешь, что это несправедливо?
— Справедливо, — Черона прижала руки к груди, — полностью справедливо! Поэтому я и подумала, что… может, с людьми у меня больше общего, чем с вами? Может, мне лучше покинуть Заповедную Высоту, чтобы… не беспокоить… — Черона грустно помолчала, а затем более бодро добавила: — А когда я стану лучше, я вернусь!
Тасманов молчал. Бесхитростное предложение дочери его просто поразило. Черона насторожилась.
— Да… как тебе… в голову такое пришло?.. — наконец через силу проговорил он и, не находя убедительных возражений, разразился ругательствами. — Как ты надоела со своими причудами! Вот теперь и до самостоятельности дошло! Отец с матерью уже недостаточно хороши!
— Папочка, но ведь я имела в виду только, что это я недостаточно хороша… — взмолилась Черона.
— Молчать! — крикнул Тасманов. — От твоей болтовни уже спасения нет… Запомни раз и навсегда: ты нам обязана жизнью, твой долг перед нами неизмерим, и ты навсегда останешься под нашим контролем, чтобы искупить свое существование! А чтобы ты как следует усвоила этот урок…
Без дальнейших рассуждений Тасманов схватил ее летающими цепями и рванул изо всех сил, переместив ее сразу на последний этаж каморки. Черона, привыкшая к подобному обращению и обычно переносившая захват цепей без единого стона, на этот раз жалобно закричала:
— Папа, мне больно, отпусти меня, пожалуйста!
Но Тасманов молча проволок ее по полу, бросил на кровать и незамедлительно придавил вращающимся прессом. Черона замолчала; Тасманов убедился, что она потеряла сознание. Однако его настолько захватила неоправданная, непреодолимая ярость, что он понадеялся при помощи спонтанной эксклюзивной расправы лишить наконец Черону излишней находчивости, а вместе с тем избавиться раз навсегда
от необходимости что-либо ей объяснять. Не ограничившись обычным кратковременным прессованием, он прокатил по дочери пыточное приспособление насколько раз, а потом для надежности прижал пресс к ее голове и держал, пока не надоело.После экзекуции Черона долго не приходила в себя. Тасманов и Матка надеялись, что она умрет, не побеспокоив их больше своей доверчивой приветливостью и никому не нужным дружелюбием, но постепенно Черона все-таки вернулась к жизни. Правда, теперь ее существование стало почти совсем незаметным, так что не чувствовалось особой разницы. Черона больше не плакала и ни о чем не просила. По прошествии некоторого времени Тасманову даже показалось, что в таком состоянии дочь, пожалуй, вполне терпима, и он проведал Черону на предмет надежности результата его воспитательных усилий. Он ласково предложил ей поиграть в ее любимые игрушки, которые так злили Матку; девочка, привыкшая к послушанию, безмолвно слезла с кровати на пол, но так и замерла с каким-то глупым плюшевым монстром в руке, бездумно глядя прямо перед собой. В другой раз Тасманов сказал, что разрешает ей погулять, и даже сам выволок ее на солнечную поляну; однако девочка, некоторое время в растерянности озиравшаяся вокруг, словно впервые видела место, вскоре неподвижно легла на землю, и Тасманов, оценив бессмысленное, изможденное выражение на ее лоснящемся от испарины лице, заострившиеся черты, набрякшие тени под глазами, запекшиеся губы, пришел к выводу, что в характере Чероны наконец-то удалось добиться очевидных положительных перемен.
Некоторое время неприметного существования девочки все были вполне довольны. Однако, несмотря на оптимистичные предположения, своенравная Черона вновь проявила себя с неожиданной стороны.
Черона никогда не приходила к матери без разрешения, но в этот раз осмелилась и появилась, нерешительно переступая и уныло волоча игрушку. Помявшись немного в отдалении и убедившись, что Матка от растерянности не может придумать, как отреагировать, Черона приободрилась и, неловко подбежав к матери, упала на колени.
— Мама, я чувствую, что умираю, — проговорила она, обнимая ноги Матки, которая вскочила с места, не находя от отвращения подходящего способа оттолкнуть дочь. Черона от волнения сразу расплакалась, но, запинаясь, поспешила произнести заготовленную речь, которой надеялась разжалобить родителей.
— Я знаю, что я неряха, неумеха и вообще ничто, — торопливо перечислила она, — но я хочу стать лучше, я ведь хочу! Я знаю, что я могла бы лучше… соображать… — за это время Матка уже отпихнула ее ногой, и Черона говорила, умоляюще сложив руки и потерянно глядя на нее снизу вверх. — Я знаю, что я могла бы многое сделать, многое… изменить, и зря вы мне столько запрещаете… — С каждым словом в ее голосе оставалось все меньше уверенности: похоже было на то, что абсурдность своего порыва, выглядевшего в глазах родителей претенциозным и чрезвычайно оскорбительным фарсом, она начала понимать сама. Матка смотрела на нее с совершенно невменяемым лицом. Черона сбилась.
— Если бы только папа не кричал на меня так часто, — решилась она продолжать.
В этот момент появившаяся за ее плечом имаго толкнула ее в спину. Черона упала вперед, и ее длинные волосы рассыпались по полу возле ног матери; Матка брезгливо отошла. Помедлив, Черона перевела дыхание, осторожно распрямилась и добавила:
— Если бы только имаго не били меня так сильно…
Другая имаго появилась перед ней и ударила каменной рукой в лицо. Черона сразу замолчала; из разбитого носа и губ ручьями полилась кровь. Матка уперла кулаки в бока, и на ее лице наконец начало появляться осмысленное выражение, а именно — безграничное бешенство.