Матка
Шрифт:
Продолжая аналогию с некоторыми категориями человеческой лингвистики, можно с определенной долей условности утверждать, что каждое слово в аэлиш было именем собственным. Произнести это имя означало выразить уникальную материальную структуру предмета речи и обрести над ним физическую власть; это устрашающее искусство отец использовал как оружие.
Противопоставление пространства, времени, духа, материи и разных других антиномий в аэлиш не встречалось. Единство мира характеризовалось термином, который я склонна интерпретировать на человеческом языке как "интенсивность сигнала". Сигнал я подразумеваю любой, в том числе и находящийся за пределами возможности объекта к восприятию; чем выше интенсивность, тем сильнее воздействие, агрессивнее среда и быстрее время. В силу необходимости сравнить специфическое восприятие многомерного иноматериального мира с явлениями человеческого плана, я вынуждена привести аналогию, которая, возможно, не прибавит понимания, а именно: осознание и существование человека на Заповедной Высоте менялось, как агрегатное состояние физической воды, только вместо скромного набора из кристаллизации, текучести и испарения принимало бесконечное множество различных конфигураций. Относительно техники внушения следует отметить, что аэлиш предполагал достаточно изощренные способы обработки и передачи информации, например,
Местоимения "я" представляло собой нечто вроде динамического определения с возвратным элементом, то есть, другими словами, "я" могло появиться только в составе достаточно развернутого и конкретного описания какого-нибудь процесса, и таким образом постоянно пропадали старые и возникали новые "я".
Соотношение "я" с контекстом обозначалось множеством форм. Например, местоимению "мы" в аэлиш соответствовали: инклюзивная форма "мы с тобой", эксклюзивная "мы без тебя", двойственное число (в значении "мы двое"), собирательная форма ("мы и все подчиненные нам силы") и перверсия "не-мы" или, более развернуто, "враг, глядящий на меня сквозь зеркало" — форма, относившаяся в основном ко мне: так ("Черона") назвал меня отец. В отличие от меня, мои родители изначально знали о моей всецело человеческой природе и считали меня чужой.
Хотелось бы упомянуть самую, на мой взгляд, характерную и непривычную с точки зрения человеческих понятий нравственную категорию аэлиш — "чоар", что значит "жажда боли" или "зло по отношению к себе". Насколько мне известно, в человеческом мире, при всем разнообразии мнений касательно природы добра и зла и конкретного содержания этих понятий, "зло" все же мыслится или как чуждая, враждебная субъекту сила, направленная против него, или как собственная активность субъекта, направленная вовне. Отец, однако, считал определяющим свойством любого существа именно "зло, направленное на себя", тенденцию к страданию и саморазрушению. В его собственном случае названная характеристика являлась, без сомнения, доминантной; но и по отношению к другим людям идея "чоар" обнаруживала бесспорную эффективность. Именно "зло по отношению к себе" было основой завлечения жертв в блуждающее измерения и причиной рокового значения, которое сыграло в судьбе человечества появление Заповедной Высоты.
Пережив материальную трансформу, ни отец, ни Матка не утратили интерес к людям как к источнику пищи и развлечений. В этом смысле власть над обманной материальностью, способной паразитически присоединяться к трехмерному миру, предоставила в их распоряжение возможности, не сравнимые с прежними. Появляясь в любой области физического мира, Заповедная Высота заманивала людей миражами; по ощущениям человека все происходило так, как если бы из ниоткуда возникали объекты, которых за мгновение до того не было: от появления небольшой вещи до полного изменения всего ландшафта, от самых обыденных образов до самых причудливых фантасмагорий. Внимание, даже невольное, уже открывало личность для дальнейшего внушения; и, в точности с представлениями отца о человеческой природе, люди, как правило, легкомысленно увлекались приманками, представлявшими заведомую опасность, взывавшими к тягостным переживаниям страха, гнева, похоти, лени, жадности, тщеславия, любопытства и других пороков. В большинстве случаев атака была настолько продуманной и агрессивной, а сопротивление настолько слабым, что Заповедная Высота подчиняла себе выбранную личность в считанные мгновения, и происходило физическое перемещение человека в четвертое измерение. Дальнейшая судьба жертв была ужасна. Заповедная Высота состояла из бесконечного множества конфигураций обманной материальности, входивших одна в другую наподобие матрешек и в то же время представлявших собой ряд абсолютно изолированных друг от друга равноценных миров. Различие между ними состояло во впечатлении, производимом на воспринимающее сознание; каждой зоне внушения соответствовало определенное состояние личности. Например, могло показаться, что идешь между рядами клеток, из которых к тебе тянутся руки невообразимо изуродованных калек, и жертва на неопределенно долгое время впадала в состояние болезненного отвращения и ужаса от того, что ее вот-вот схватят и, как ей казалось, тоже покалечат, но сколько бы она ни бежала и ни ползла в любую сторону, коридор не кончался; а потом внезапно человек впадал в дремотное оцепенение — ему казалось, что он лежит на теплом, мягком, как мука, песке, вдалеке слышался монотонный шум прибоя, и возникала такая апатия, что невозможно было пальцем шевельнуть.
Состояния внушались с такой интенсивностью, сменялись так внезапно, что вероятность восстановления собственного осознания, памяти и контроля над своим поведением, а следовательно, и самовольного возвращения в человеческий мир фактически исключалась. Между жертвой и Заповедной Высотой возникал взаимообмен; личность деформировалась все сильнее, вокруг нее воплощались все более замысловатые ее фантазии; а поскольку не только пространство, но и время в четвертом измерении действовали иначе, человек мог вечно блуждать в мираже, паразитирующем на его собственном воображении.
Людей за их невежество, безликость, несамостоятельность и подверженность действию любой посторонней силы отец всех без малейшего различия называл "герчеяуре", что значит "созданные из пыли". В то же время каждая зона внушения носила собственное имя, отражавшее ее характер.
Заповедная Высота расширила возможности отца и Матки до общечеловеческих масштабов также и в других направлениях. Если прежде ареал активности роя был физически ограничен, поскольку ни одна особь не могла самостоятельно действовать достаточно долгое время на достаточном удалении, нуждаясь в постоянном возвращении к Матке для кормежки и передачи в гнездо добытых инкубаторов, то изменчивая пространственная мерность Заповедной Высоты стала своего рода транзитным пунктом для имаго. После прощупывания территории особями, направленными на разведку, основные силы роя нападали, появляясь из материализовавшейся Заповедной Высоты, поглощали, консервировали в коконах либо уничтожали население и устраивали новое гнездо.
Если Заповедная Высота увеличила географию обитания роя до масштабов планеты, то трансформа Матки позволила создавать неограниченное количество роев как таковых. После эксперимента появился второй вариант заражения человека паразитарным камнем. Воплощение Матки в физическом мире, которое я привыкла условно называть Второй формой, — отделившиеся репродуктивные органы первичной особи — обнаружило способность к живорождению плодущих самок-маток, которые, в свою очередь, самостоятельно обеспечивали для себя рой. Вторая форма не нуждалась в физическом контакте с самцом; в качестве сырья для создания маток использовались люди,
завлеченные на Заповедную Высоту. На определенной степени обработки превращениями обманной материальности личность деградировала до утраты человеческой природы в плане осознания. Для создания плодущей самки требовалась группа жертв, которая после специфической подготовки сбрасывалась в область физического мира, где обитала Вторая форма. Взгляд этой кошмарной особи содержал низкочастотный импульс такой интенсивности, что телесные покровы жертв распадались на куски, а жизненная сила переходила к Матке, чтобы внутри Второй формы переродиться в качестве будущей основательницы нового гнезда. О подробностях этого процесса, поскольку он происходил в физическом мире, и о существовании Второй формы я долгое время не подозревала. В моих глазах все происходило так, как если бы некоторые люди исчезали с Заповедной Высоты так же внезапно и непостижимо, как появлялись.Опасаясь моего побега, родители скрывали от меня мою человеческую природу, а информацию о физическом мире представляли под выгодным для них углом. Всю жизнь человечества я привыкла считать чем-то условным, неполноценным, предназначенным для переработки. Да и какое другое мнение сложилось бы о существах, любая жизнедеятельность которых неизменно завершалась атакой имаго: пересечение обманной материальности с физическим миром и начало нападения я при желании всегда могла наблюдать с Заповедной Высоты. Люди же, обитавшие в четвертом измерении, производили впечатление отвратительных, извращенных и совершенно невменяемых личностей. Для собственного удовольствия и оптимизации качества сырья отец, упражняясь в техниках разного рода психофизических манипуляций, постепенно довел искусство наваждения до создания организованных сообществ и даже целых обманно-материальных цивилизаций, обитатели которых формировали эквивалент социально-экономической, культурной и религиозной жизни. Например, товарообмен состоял в работорговле и продаже маточного меда и молока, имевших среди жителей Заповедной Высоты обращение в качестве дорогостоящих наркотиков, доступных лишь привилегированным слоям населения. Социальная и культурная сфера при всем многообразии форм сводилась в конечном итоге к тому, чтобы заставить жертв изводить себя изуверскими истязаниями и вступать друг с другом в различные противоестественные отношения. Религия представляла собой различные варианты культа имаго, которых жертвам внушали почитать как высшие, всесильные существа. От них обитатели Заповедной Высоты получали пищу, то есть переработанную человечину, сочившуюся у особей из отверстий на груди; в особых случаях появлялась плодущая самка и, как святыню и знак особого расположения, передавала служителям культа маточные продукты, от которых люди, казалось, становились еще безумнее. Апофеозом многообразных бесчинств служили масштабные религиозные празднества; массовые оргии и казни, сопровождавшиеся во время этих мероприятий всеобщим беснованием, длились иногда непрерывно по несколько недель. К завершению церемоний элита, объединявшая в себе функции аристократии и священства, пропадала из обманной материальности, чтобы переродиться в недрах Второй формы, рабы и чернь оказывались в основном перебиты, а рядовые обыватели, впавшие от изнеможения в забытье, рассеивались по Заповедной Высоте в поисках новых приключений.
Родителей чрезвычайно забавляли все эти безобразия. Отец участвовал в процессе непосредственно, внося под настроение коррективы по ходу действия, а Матка смотрела через свое зеркало, перед которым всегда сидела в узловой зоне Заповедной Высоты. Я тоже посильно участвовала в мероприятиях, а именно: обязанность убирать всю грязь, остававшуюся после беспорядков, была возложена на меня; а поскольку населенных областей на Заповедной Высоте было великое множество, ни один день не проходил для меня без утомительного оттирания крови с плит опустевших храмов и площадей.
Что касается остальных моих занятий, то отец всячески загружал меня изучением едва ли не всех областей человеческого знания, возникших за прошедшую историю цивилизаций. Принуждая меня заучивать наизусть огромные объемы информации, он ничего не разрешал применять, мотивируя тем, что я неумеха. Как я теперь понимаю, он вовсе и не рассчитывал ничему меня учить, а просто надеялся, что я от переутомления получу психическое расстройство.
Если я заканчивала всю работу и отвечала все уроки, а выдумывать очередную придирку, чтобы назначить мне какое-нибудь наказание, отцу не хотелось, он разрешал отдохнуть. Поначалу родители пытались запретить мне находиться в свободное время где-либо, кроме моей комнаты. Но сидеть без всякого удовольствия в каморке мне не нравилось, поэтому в качестве единственного доступного развлечения я все равно тайком выбиралась на прогулки по зонам четвертого измерения, как бы ни были некоторые из них отвратительны. Материальные переходы на Заповедной Высоте отсутствовали, но изменение состояния сознания влекло за собой перемещение — в какую-нибудь новую, неизведанную область или любую из произвольно выбранных знакомых. Заметив мои манипуляции, отец придумал своеобразный компромисс: он запугал меня выдумками о том, что в лабиринтах Заповедной Высоты отдыхают имаго и, если я их потревожу, они меня съедят; после чего создал для меня полянку, где я должна была гулять только с его разрешения и под его присмотром. Впоследствии я поняла, что отец боялся утратить надо мной контроль. Опыт управления состоянием сознания формировал волю и выдержку, вел к снижению внушаемости, а там и до моего побега недалеко. В конце концов так все и произошло, но в оправдание отца можно сказать, что он сделал все от него зависящее, чтобы этого не случилось.
Отец постоянно внушал мне, что я недостаточно хороша и должна стараться изо всех сил, чтобы заслужить положительное отношение. Вопрос о том, как же получилось, что у таких замечательных родителей оказалась такая неполноценная дочь, мне и в голову не приходил. Каждое мгновение своей жизни я только и старалась угодить единственным в мире, кого знала и любила, но все-таки оставалась невзрачным, неуклюжим, бездарным, бестолковым и, в общем, неподходящим ребенком.
В пример отец всегда ставил мне Матку. Она была "белиа" — "самая совершенная"; еще он называл ее "дара", что значило: "моя бесценная", "моя плоть и кровь". Я тоже любила маму и считала ее самой лучшей. Мы по сути не общались, но ее красота не требовала дополнительных аргументов: ее самоуверенная улыбка, рассеянный взгляд сапфировых глаз, лунно-белая кожа, словно сиявшая собственным светом, точеная фигура, плавная походка оставляли впечатление силы, изящества и гармонии всех качеств; Матка внушала любовь сама по себе. Меня изредка допускали к ней с визитом. Мама никогда ничем не занималась, только сидела перед зеркалом и любовалась на себя, и почти все время молчала, а если что и говорила, то невпопад; но все равно я, бывало, шла на многие жертвы и унижения, чтобы выпросить разрешение побыть возле нее, хотя больше ни о чем никогда не просила. Матка терпела меня неохотно, а отец посмеивался; впрочем, мне и в голову не приходило, что могло быть иначе.