Марево
Шрифт:
Двушка развернула ассигнацію и не ршалась…..
— Куда ее столько! Какой вы добрый!
— Берите, берите, это отъ друга…
— Какъ васъ звать? Чтобы звать, за кого молиться?
— Вы часто молитесь, Ниночка?
— И утромъ, и вечеромъ…
— Поминайте въ вашихъ молитвахъ… Инну, попросите ей счастья… Иду, иду! крикнулъ онъ дяд, звавшему его съ лстницы. — Будетъ нужда, спросите въ гражданской палат Русанова, упомните?
Онъ пожалъ ей руку и сталъ подниматься по грязнымъ ступенькамъ. Вошедши въ нумеръ, онъ тотчасъ улегся на тюфякъ, и майоръ погасилъ свчку.
"Бдная", думалось ему: "одна, совершенно одна,
Глаза стали слипаться, пріятная усталость охватила все тло. Русановъ сталъ забываться. Казалось ему, что онъ детъ по степи на своихъ бговыхъ дрожкахъ и серебристый ковыль волнуется, волнуется, наводя на него усыпленіе… Довезите, довезите, раздаются серебристые голоски… Сколько Нилочекъ! На каждомъ пригорк, у каждаго ручейка, все Ниночки… Онъ беретъ одну на руки, привозитъ въ какой-то мраморный храмъ; портики, колонада, розовый занавсь, и все освщено голубымъ свтомъ… А Ниночка ужь не Ниночка, а гордая красавица въ черномъ плать, съ пышными черными кудрями, и онъ стоитъ передъ ней на колняхъ. Инна Николаевна, говоритъ онъ, — вы извините меня, пожалуста; я никакъ не могу влюбиться въ васъ… Не потому что у меня только тысяча рублей наслдства, да домъ на Пречистенк; я не боюсь смерти, я дрался на шагахъ съ господиномъ Пшиндшикевичемъ… Да отчего же, грустно? говоритъ Инна Николаевна: вдь только за васъ я и могу выйдти, вы одинъ изъ нихъ… Нтъ, нтъ, говоритъ Русановъ, — и слезы подступаютъ къ горлу: Мальвина мн не позволитъ, я долженъ посвятить себя для высшихъ цлей… Ха, ха, ха! раздается смхъ Инны: я и забыла, что вы мировой посредникъ, ха, ха, ха!
— Ха, ха, ха! раздается явственнй.
— Что такое? вскакиваетъ Русановъ.
— Какже, помилуй, говоритъ майоръ, — одиннадцать часовъ ужь, я и къ обдн сходилъ, смотрю, а онъ тутъ цлуетъ подушку…. Что это ты видлъ во сн?
— Мало ли что во сн привидится?
— Я дружочекъ поду; къ губернатору надо, еще кой-куда, ты меня не жди…. Сходи, городъ, осмотри достопамятности.
— Куда спшить? жить буду, все узнаю.
Владиміръ Ивановичъ, проводивъ дядю, одлся и сошелъ въ билліардную, народу набралось порядкомъ. Онъ веллъ дать себ чаю и услся на диванчикъ.
— Сыграть что ли? предлагала одна личность съ багровымъ носомъ и щетинистыми усами въ военномъ пальто.
— Да вдь ты объегоришь, голова, возражала другая въ долгополомъ сюртук, съ небритою физіономіей.
— Ну, наладилъ, на четвертакъ идетъ?
— Что, ай завелся? Гд Богъ послалъ?
— Что я, жуликъ что ли?
— Много ль впередъ-то?
— Впередъ сколько угодно ныньче такъ и такъ.
— Ну ставь, маркелъ, пять шаровъ.
— Съ нашимъ почтеньемъ-съ. На чай будетъ съ кого получать?
— Ладно, заговаривай зубы-то!
— Партія съ того кто выиграетъ, что ли?
— Извстно, съ одного вола двухъ шкуръ не дерутъ.
Пальто прицлилось, поерзало кіемъ и съ трескомъ влпило желтаго въ уголъ.
— Упалъ? крикнуло оно носовымъ акцентомъ.
— На себя! крикнулъ другой.
— Не нашелъ лучше на кого упасть! проворчалъ пьяный горбунъ, облокотившись на бортъ и слдя за игрой.
Особа прекраснаго пола влетла въ заду въ необъятномъ кринолин, напвая сиплымъ голосомъ разудалую псню; за ней купчикъ съ французскою бородкой.
— Люблю, крикнулъ горбунъ, —
никто не смй моему ндраву препятствовать.— Кто это такой? спросилъ купчикъ половаго.
— Это горбатый-то-съ? отвтилъ тотъ, молодцовато тряхнувъ головою и перекинувъ полотенце на другое плечо:- учитель какой-то былъ, на музык что-ли; да больно ужь изъ себя-то не удались; опять же и жена бросила; таперича третій мсяцъ кутятъ. Это они еще въ своемъ вид, а къ вечеру не хороши бываютъ; зачнутъ это все бить, совсмъ не годится!
— Тридцать шесть и очень досадно! покрикивалъ маркеръ. — Не разойдтиться ли вамъ? сказало пальто, положивъ кій.
— Тридцать шесть и никого-то?
— Не разойдтиться ли?
— Катай, катай знай!
— Отходу не даешь? Ну, держись же!
Пальто съ удару кончило партію. Долгополый пустилъ ругательство; разряженная особа взвизгнула; вс хохотали, натягивали носы, стучали ногами; посуда звенла.
— Молодой человкъ, сыграемте, предложилъ побдитель, подсаживаясь къ Русанову:- отставной поручикъ Кондачковъ!
Отставной поручикъ произнесъ все это очень быстро въ носъ и нагло глядя въ лицо Русанову.
— Я не играю, отодвинулся Русановъ.
— Можетъ ли быть? Млодой чэаэкъ не играетъ на бидлліард? Ну, на китайскомъ, по пирожку партія?
— И на китайскомъ не умю, сказалъ Русановъ улыбаясь. Собесдникъ начиналъ интересовать его.
— Ну, кто дальше плюнетъ — по рюмк коньяку плевокъ!
И поручикъ, какъ пулю, влпилъ плевокъ черезъ всю комнату въ аспидную доску.
— Неискусенъ и въ этомъ, расхохотался Русановъ.
— Ну, хорошо! На порцію котлетъ…. Сколько въ комнат шаговъ? Двадцать три — считайте!
— Постойте, я лучше такъ закажу. Не знаете ли, не отдаются ли тутъ квартиры?
— Вамъ велику ли надо? Вонъ у Пудъ Саввча комнаты три есть. — Почтеннйшій, пожалуйте сюда!
Небритый Пудъ Савичъ подошелъ и сталъ описывать Русанову удобства своихъ квартиръ. Потомъ замтилъ, что дло-то вести въ сухомятку какъ-то не приходится; надо бы, по русскому обычаю, чайку испить и малую толику пропустить.
Русановъ веллъ подать чаю, водки; подосплъ завтракъ и новые пріятели услись къ столику.
Отставной поручикъ, почувствовавъ себя окончательно въ своей сфер, развеселился.
— Я вамъ разскажу случай, молодой человкъ, заговорилъ онъ, кладя въ ротъ полъ-соленаго огурца. Игрнемъ разъ въ банкъ! Я, майоръ Бурзюкъ, помщикъ Бобырецъ, еще кто-то. Вдругъ входитъ въ енотовой шуб. Позвольте поставить карту? извольте. Ставитъ — беретъ; другую ставитъ — беретъ; третью — опять беретъ. Я, говорю, господа! шулеръ! Терпть не могу шулеровъ! Взяли его за ноги, окно отворили, до половины высунули…. Хочешь? говоримъ…. Такъ это онъ откровенно и говоритъ: не хочу!
— Скажите, какая странность!
— Ну, взяли мы его дегтемъ вымазали, въ пуху обваляли и съ лстницы въ три шеи! Такъ вдь это недоволенъ остался!
Пудъ Савичъ упрекалъ Русанова неумньемъ усидть графинчикъ.
— Вы не сумлвайтесь, говорилъ онъ, — только первая рюмка коломъ, вторая соколомъ, а тамъ ужь пошли мелкія птушки!
Отдавъ должное русскому обычаю, пріятели отправились въ домъ мщанина Растравилова (онъ же и Пудъ Савичъ), и поршили тамъ три чистенькія комнаты за сто рублей въ годъ. За столъ Русановъ будетъ платить пять съ полтиною въ мсяцъ; ему въ придачу будутъ сапоги чистить.