Чтение онлайн

– Не смогу. Ну и пусть. Это его боль. И кто он мне? Еще неизвестно, чем это для меня кончится. Я что, нанимался, - оправдывал он себя. Максим вытер выступивший на лбу обильный пот. Как в парилке - подумалось ему. Взгляд упал на пальцы - только их кончики чуть светились.

– Но ты же можешь!
– уговаривал он себя.
– Можешь. Неизвестно почему и неизвестно сколько. А если завтра эти чудеса закончится. Всю жизнь будешь жалеть. Ну, еще разок. Ну, потерпи. Он вновь приблизился к спящему. И теперь боль оказалась терпимой.

– Вот что значит, правильно настроится, - решил подросток и стал посылать вновь появившиеся лучи из пальцев в голову больного соседа. Он заставлял себя не думать о боли и сосредоточится на болезни. Вскоре

он увидел ее - черное вспухшее пятно, пульсирующее при приближении струек света. Было видно, что, как и с Анютой, здесь не обойдется без борьбы и значит - без еще большей боли. Целитель уже не говорил заклинаний - понял, что прежде они были нужны, скорее всего, ему самому. Теперь он мысленно видел, куда следовало направить эту исцеляющую силу. Он видел и то, как съеживается и напрягается черная опухоль. "Еще немного, еще чуть-чуть", - шептал Максим. И вот он увидел и почувствовал, что зло сдалось. Не отступило, а именно сдалось, рассыпалось на мелкие комочки. Которые рассыпались на песчинки, уносимые из мозга вон. В этот же миг утихла и боль, хотя лучи еще не померкли. Любуясь своей работой, юноша распылил лучами и несколько других темных пятнышек. Затем все закончилось, словно сработал выключатель. Макс, шатаясь, дошел до своей кровати, упал на нее и немедленно уснул. Он не заметил, а если бы и заметил, то уже не смог бы обратить внимания на то, что его пациент раскрыл ранее прищуренные глаза. И теперь, когда один юноша спал, второй, повернувшись на бок, долго рассматривал своего таинственного соседа. Но исцеленный мозг тоже требовал отдыха, и вскоре крепким сном уже спали оба подростка.

– Ну, братец, ты, наверное, инфекционный - вновь разбудил его голос профессора. Теперь и соседа заразил. Слышишь, какие рулады накручивает.

Максим проснулся и признал правоту "В.И." Действительно, невысокий хрупкий подросток храпел воистину по-богатырски.

– Я пробовала их будить. Обоих. Потом решила - пускай до обхода, - оправдывалась медсестра.

– Ничего - ничего, им обоим на пользу. Особенно малому. Он давно сладко не спал. И вряд ли это, к сожалению, надолго… Так что, пускай отоспится. А с вами, молодой человек, нам пора позаниматься серьезно. Так что, сразу после обхода - милости прошу в мой кабинет. С сим пока и расстанемся.

– А со мной?
– произнес переставший храпеть Хома.

– Ну, раз проснулся, давай посмотримся. Так… смотрим сюда… а если сюда? Что за черт?
– вдруг воскликнул эскулап, но взял себя в руки. Так…, протянул он, всматриваясь в глаза больного. Та-ак… а если попробовать руки вперед? Та-ак… а если ногу на ногу? Та-ак. Как самочувствие?

– Спасибо, как никогда, - и мальчишка вдруг широко улыбнулся.

– И голова не болит?
– еще более внимательно присматриваясь, спросил Василий Иванович.

– Совсем.

– Ты мне признайся, куда свое косоглазие дел?

– И оно тоже?

– А ты не спрашивай, ты в зеркало погляди… Да-а. Тут осмотром не обойдешься. Ко мне в кабинет! Немедленно! А ты, - он обернулся ко второму подопечному, - ты брат, извини, но подождешь. Здесь такие дела творятся. Боюсь сглазить, но…

– Еще чего, я сам пойду - отпирался в это время Хома от санитарок, вознамерившихся отвезти его на каталке.

– Хорошо. Пусть пробует, - согласился врач. Только, дружок, медленно, и если вдруг что…

– Не будет вдруг, доктор, - уверенно заявил подросток.
– Идемте, - и он в сопровождении белых халатов вышел.

Оставшись один, Максим попробовал разобраться в своих ощущениях. Не было никаких сомнений - в нем проснулась какая-то странная сила. И он может ею лечить. Но чем сильнее болезнь, тем больнее ему самому. Или чем больше надо отдавать сил, тем больнее? Но силы восстанавливались все быстрее. Вот и сейчас. Вчера чуть до койки доволокся, а сегодня даже врач не заметил. Или заметил? Максим потянулся за зеркальцем и внимательно рассмотрел свое отражение. Конечно, похудел - вон, скулы торчат.

Конечно, побледнел. Но в остальном…

Красавец, красавец, - перебил его размышления голос сестры - болтушки. Хоть ты не изменился, а то, думала, не двое суток, а два месяца отдыхала.

– Не изменился?
– уточнил Макс, решив не обижаться на "красавца".

– Ну, по сравнению с некоторыми. Эта знакомая твоя. Уже ест сидя. И собственными руками. Этот парнишка - как ракета понесся. А думали - на всю жизнь инвалид. Да и ты - сколько пластом лежал, отец здесь дневал и ночевал…

– Папа?
– изумился он.

– Ну и что? Здесь многие так. И отец твой, когда из столицы вернулся.

– Из столицы?

– Да ты, мальчик, еще туго соображаешь. Героя то только в столице вручают. Чем ты вообще здесь занимался? Ничего не знаешь. Или профессор тебя так оградил? На газеты, которые ты просил. Я взяла разные, там и пишут по-разному, но в главном - одинаково.

Продолжая тараторить, Светлана положила ему на тумбочку ворох газет, автоматически что-то поправила, что-то убрала, открыла форточку, раздвинула шторы и кинулась к выходу за завтраком.

– Ну, теперь ваша палата на самообслуживании. И есть пора ходить самостоятельно. Побегу. Там новых тяжелых из реанимации привезли, в другую палату. Потом забегу.

Максим опять остался один и, потихоньку облизывая ложку с ненавистной манной кашей, взялся за газеты. Когда, наконец, врачи отпустили его соседа, юноша уже прочитал репортажи о подвиге отца. Он не соврал профессору - в памяти отчетливо всплыла картина авиакатастрофы. И воспринимал он это довольно спокойно.

Неужели из-за этого, - недоумевал он. Ну, если бы отцовский самолет рухнул, если бы уже в штопор ввалился. И то есть возможность катапультироваться. Вот, когда надежды не осталось… Но такого не было. Судя по этим очеркам, батька не штопорил. Даже не пикировал. Неужели я такой хлюпик? А если бы на его месте был я? Стало стыдно.

– Может, уколы уже не потребуются, - перебил его грустные размышления Хома. Врач сказал. А ты как думаешь?
– он испытывающе взглянул на соседа.

– Надо всегда надеяться на лучшее, - нейтрально ответил Максим.

– Ладно, вздохнул выздоравливающий. Слышь, а не пойти ли нам во двор, воздухом подышать.

– Пошли!

– Постой, - одернул этот порыв Хома.
– Тебе сначала к профессору. Он ждет. Тебя проводить?

– Еще чего?
– изумился Максим и вышел в длинный прохладный коридор. Сегодня днем здесь было оживленнее. Передвигались с процедур и на процедуры разной степени транспортабельные больные, сновали медсестры, повезли на каталках неподвижные тела.

Операционный день? Или срочные операции? Одну из каталок вывозили из реанимации, и Максим мельком увидел там действительно сидевшую Анюту, беседующую с отцом. Точнее, что-то оживленно рассказывал офицер, а девушка улыбалась.

В кабинете профессора юноша пробыл довольно долго. Василия Ивановича мучил окончательный диагноз. Он боялся ошибиться. Теперь, на тридцатом году работы! А что прикажете делать? Выставляешь диагноз - безнадежна, а больная резко выздоравливает. Поправляешься, пишешь - полная обездвиженность, а больная тебе кукиши кажет. Ну, в переносном смысле слова. Уже надо из реанимации переводить, чтобы другие тяжелые ее не шокировали. У другого молодого человека на фоне травмы диагностируется опухоль мозга. Пора уже в онкологию переводить, а он нате вам - не только опухоль рассосал, но и от врожденного косоглазия избавился. Ладно бы, только по томографии. Так ведь сам оперировал сам! И все видел! И плакал от бессилия… А этого мальчика и не оперировал даже. Но тоже - столько времени без сознания. Думалось, вот-вот начнется… А он - пожалуйста. Сидит и довольно толково на все отвечает. И в себя пришел в один день с этими двумя. Или нет… До операции Пушкаревой. Значит он первая ласточка в этих чудесах. Ему первому и двигаться. Значит - тяжелый шок. С сотрясением? Видимо, да.