Максим
Шрифт:
– Но не помер ведь, - поморщившись, успокоил себя юноша и метнулся в ванную, где быстро скинул с себя неприятно затвердевшую одежду и со стоном блаженства погрузился в горячую воду. Но почти сразу ее пришлось спускать - в розовой воде мыться крайне неприятно.
– Надо было сразу под душ - пробормотал Максим, отмываясь под горячими струями. Уже затем, отмокая в более- менее прозрачной воде, он тщательно осмотрел свои повреждения. Судя по всему, все ранения были смертельными. Но так как он жил, становилось ясно… что же становилось ясно? Что с ним вообще происходит? Вот, кровь уже и не идет, даже какая- то пленочка на ранках. Только слабость… слабость… к солнцу надо, или к луне… К лучам надо… а здесь кожа обожжена, это
Он очнулся от прилива энергии. Так чувствуют себя утром люди, когда испивают традиционную чашку кофе и аккумуляторы на подзарядке. Он лежал вновь в кровати Косточкиных родителей, и утреннее солнце гладило его выглядывающие из - под одеяла конечности. Юноша рывком сорвал с себя одеяло и попытался подставить к лучам главную сейчас заботу - раны. И с удивлением обнаружил, что забинтован - от самого среза трусов до горла.
Танька, - понял он и начал сдирать с себя тугие бинты. Затем с удивлением и удовольствием рассмотрел шесть круглых, по пятаку размером пятен с уже довольно твердой коркой. Пожав плечами, юноша прошлепал босиком, открыл балкон и, притянув кресло, уселся в нем, подставив эти, похожие на следы от банок, пятна солнцу. От чувства прибывающей силы, он вновь блаженно задремал.
Татьяна ворвалась в квартиру уже после обеда.
– Я договорилась, - зашептала она. Давай, вставай. Я помогу. Такси ждет. Врач тебя тихонько, не поднимая шума. Я ведь все понимаю. Такие разборки - не для ментов, да?
– Ничего не надо, - сладко потягиваясь, - возразил вновь отсыпавшийся в кровати после солнечных ванн Максим.
– Уже все прошло. Почти. Домой надо. Ты бы мне… если можно… Рубашку и брюки батьковы, а? Я дома переоденусь и сразу верну, а?
– Брось хорохориться! Куда с такими дырками?
– она сорвала одеяло, ожидая увидеть перебинтованное ею вдоль и поперек простреленное тело. Увидев же здоровую розоватую грудь с пробивающимся пушком она молча села на кровать. Уморительно пожевала губами. Затем провела раз- другой по гладкой коже. Затем стала разглядывать ее вплотную, почти касаясь своей щекой.
– Да ну тебя, щекотно,- рассмеялся, покраснев Максим. Вообще-то он соврал. Дыхание девушки не так, чтобы именно щекотало его, но не с кажешь же правду.
– Но я своими глазами видела - прошептала, наконец, девушка.
– Отпусти такси, потом поговорим - попросил Макс.
– Ну, теперь говори,- строго и решительно скомандовала Косточка, метнувшись с четвертого этажа на первый и обратно.
– Да говорить-то и нечего. Пустяки. Знаешь, это царапины… Они просто воспалились, а теперь воспаление прошло. Вот и все - пожал плечами выздоравливающий.
– Девчата уже говорили, что ты необычный парень. Мышка с Кнопкой за тебя уже чуть дрались, - она усмехнулась.
– Оказывается, ты еще и враль необычный. Ну зачем? За кого ты меня принимаешь? Вообще за дурочку? Ты знаешь, как я испугалась! Она вдруг задрожала и всхлипнула. Ты же не мертвецом пришел. Гораздо хуже.
– Ну, не преувеличивай. Ну, что может быть хуже мертвеца… - пробормотал Максим.
– А потом… в ванной… Господи, я решила, что ты умер. С такими дырками-то! Ты думаешь, я не знаю, что такое сквозное ранение?
– Это было только похоже, все еще пытался опровергать ее необычный враль. Он был очень тронут этими слезами.
– Да, похоже- вдруг во весь голос разрыдалась косточка. "Похоже"! На смерть это было похоже. А когда я услышала пульс… как рада я была! Я бинтовала тебя и… и… я же видела! Вот здесь… и здесь… А теперь,- она отодвинулась - ты мне лапшу на уши вешаешь! "Похоже! Нарывчики!"
– Ладно. Иди сюда. Открою тайну - прошептал тронутый этими чувствами Максим.
– Действительно, это были смертельные раны. Но от них есть одно волшебное средство, - продолжал он, притягивая девушку к себе.
–
– Врун, - усмехнулась между поцелуями Косточка. Но я все равно дознаюсь. Потом…
– Вряд ли, - решил Максим и заглянув ей через глаза в самую душу, повелел спать, а затем рассказал, что ничего такого и не было - просто приснился ей странный и загадочный сон.
– Все- таки, нечестно все это, - подумалось Максиму, когда он в чужой одежде сыпался по лестнице вниз. Действительно враль. А что и как я объясню, если сам ничего не понимаю? Но сейчас - другие проблемы. Хотя зря я тогда Пуха- то. Может, он был и прав? С другой стороны, правильно. Даже если правда - зачем трезвонить?
Еще год назад Пух - такой же, как и в мультяшке, беззлобный толстячок - Новиченко, разболтал им большой секрет. Оказывалось, по его словам, что медосмотром была установлена горькая истина. Их девочки, их офицерские скромницы оказались ненамного лучше городских шлюшек - почти все оказались "не девочками". И это в четырнадцать то лет! Особенно некоторые тихони, некоторые медалистки - злорадствовал он, косясь на Максима. Тогда еще Кот не перебежал дорожку и все ребята поняли, какой булыжник забросил Пух в огород Белого. В принципе, это была подленькая месть за высмеянное в очередном "Шедевре" обжорство Пуха. Но разве можно так? И этим же вечером (у Максима хватило умишка вытерпеть) они случайно встретились. Ни слова не говоря Макс ударил Пуха вначале теннисной ракеткой по толстой ряшке, затем - кулаком в живот. Ударил зло, жестко, при тех же ребятах. И потом, нарезая по городку привычные маршруты, они видели, как медленно, держась за толстенький бочек, добирался Пух до дома.
– А если ты ему что-нибудь того?
– заволновался Сергей.
– Не волнуйся. Все учтено могучим ураганом - по Бендеровски отшучивался все- таки встревоженный рыцарь.
– Просто его никогда не били.
– А если нажалуется?
– Тогда и я скажу - за что.
– Да знаю я его. Он - дешевка. Никогда не сдаст. Не из благородства - из трусости - поддержал Макса Пенчо. Помнишь "гаденыша"?
– Что бы я сделал с ними теперь,- думалось юноше. Ну, Пух проявил то ли трусость, то ли мудрость, но никого, точнее, Максима не сдал. И постепенно стал, если не нашим, то и не чужаком. А вот с "гаденышем"… Уже дома, переодеваясь, он вспоминал стычку с одним юным подонком.
– Потом, - отмахнулся он, метнулся к мирно спящей девушке, повесил на место одежду и забрал ранее запиханный под ванную пакет. Выскочив на улицу, он направился к единственному исправному таксофону. Уже начитавшись и насмотревшись, Макс не хотел звонить ни из квартиры, ни по мобиле.
Холера с раздражением схватил телефонную трубку. Хорошо начальству по радио и в прессе… гм… говорить о вежливости. Раз в год поотвечав на звонки. А каждый день, каждый час? И большинство - на звонки психов или неуемных сутяг? Вежливость им подавай! И он заученными фразами начал представляться.
– Это я - перебил его знакомый ломающийся юношеский голос.
– А, экстрасенс, - перешел на неофициальный тон сыскарь.
– Что новенького?
– Хочу поторговаться.
– Нет, братец. Нос у тебя, хоть и искривленный, но не в ту сторону.
– Я скажу, где Москвич. Чей он, и где малина, на которой все произошло. Может, там что- то и осталось.
– Что, что- что ты хочешь?
– облизывая вдруг пересохшие губы замельтешил капитан.
– Всего лишь адрес. И номер телефона.
– Ну?
– Василий Игнатенко. Алло! Алло! Не слышу! Алло?
– кричал в трубку юноша, не понимая молчания на другой стороне провода.
– Жди на лавочке возле своего подъезда. Через пол- часа буду- уже другим, телеграфным тоном ответила трубка и разразилась гудками.